В правильном порядке

Человека нашли у дворцовой стены на рассвете. Он лежал под водосточной трубой, укрыв голову пустым мешком. Когда стражник тронул его древком копья, человек открыл глаза и попросил не бить по рукам: пальцы ещё нужны. Царь увидел их из окна. Старший стражник уже объяснял, что велит убрать нищего. — Приведи, — сказал царь. — Во дворец? — Сначала под крышу. Он промок. Человека посадили в маленькой комнате возле кухни. Дали сухую одежду, хлеб и горячую воду. Он спрятал половину хлеба за пазуху, хотя на блюде оставалось ещё. Царь вошёл один. Нищий поднялся слишком быстро и ухватился за стол. — Сиди. Человек сел, придерживая одежду на груди. Царь заметил это движение, но ничего не сказал. — Как тебя зовут? — Теперь никак. Когда хотят прогнать, не зовут. — А прежде? — Матвей. — Чем занимался? — Был мастером. — Что делал? Матвей посмотрел на свои пальцы. — Собирал часы. Хорошие. Пока руки слушались. * Некоторое время царь наблюдал, как он ест. Матвей отламывал маленькие кусочки, подносил ко рту обеими руками. Челюсть у него двигалась с трудом. — Ты болен? — Я стар, государь. Это похожее, только лекаря не зовут. — Почему оказался у стены? — Там ветер не так берёт. — В городе есть приют. Матвей перестал жевать. — Есть. — Тебя не приняли? — Приняли. Я украл у старухи одеяло. Продал. Царь помолчал. — На вино? — На вино. Матвей положил хлеб. — Ты лучше спроси всё сразу. Я и жену бил. И сына прогнал, когда он пришёл меня забрать. Боялся, что запрёт где-нибудь и пить не даст. А он, может, просто домой звал. — Давно это было? — Не знаю. — Как можно не знать? — Сначала считаешь дни, когда ждёшь. Потом — когда должен. А после перестаёшь. * За дверью звякнула посуда. Матвей повернул голову к звуку, потом снова посмотрел на царя. — Ты зачем меня привёл? — Хотел узнать, кто лежит под моим окном. — Узнал? Царь не ответил. На стене висели часы. Матвей давно уже посматривал на них, прислушивался, чуть наклонив голову. — Спешат, — сказал он. — Откуда знаешь? — Слышно, что торопятся. Царь впервые улыбнулся. — Можешь исправить? Матвей поднял руки. Пальцы дрожали. — Теперь сломаю. Улыбка исчезла. — Прости, — сказал царь. Матвей посмотрел на него с недоверием. * — Государь, — произнёс он после долгого молчания, — ты боишься умереть? Царь откинулся на спинку стула. — Ты задаёшь такие вопросы каждому, кто даёт тебе хлеб? — Нет. Другие уходят. Вода в чашке уже остыла. — Боюсь, — сказал царь. Матвей кивнул, словно получил ожидаемый ответ. — А чего именно? — Что меня не станет. — Меня почти не стало уже давно. Это не самое страшное. — Тогда чего боишься ты? Нищий потёр большим пальцем край стола. — Что останусь. Всё пойму и останусь. Царь посмотрел на него внимательнее. — Веришь в суд? — Иногда. Когда не верю — легче. Но ненадолго. — Мне тоже говорили о суде. — Тебе, наверное, говорили осторожно. Царь опустил глаза. — Да. * Матвей потянулся за чашкой, но рука дрогнула. Царь придержал её за дно. Они оба отпустили не сразу. — Мне в детстве говорили, — сказал Матвей, — что после смерти человек проходит чистилище. Только я всё думал: чего во мне чистить? Если счистить всё скверное, останется кожа да кости. И те больные. — А мастер? Матвей посмотрел на часы. — Мастер пил. — А отец? — Отец бил. — А тот, кто сейчас об этом говорит? Матвей отвернулся. — Этому просто деваться некуда. Царь встал и прошёл к окну. Дождь шёл над двором. Вода стекала по каменным ступеням, собиралась в тёмных швах. — Мне однажды объяснили иначе, — сказал он. — Представь, что Бог разбирает человека до самого основания. До молекул, атомов. До таких малых частей, которым уже нечем лгать. А потом собирает для новой жизни. В правильном порядке. Матвей слушал, не двигаясь. — Будто часы? — Возможно. — Часы сами себя не собирают. — Поэтому и нужен Бог. * Матвей снова посмотрел на свои руки. — Значит, я лупил сына оттого, что у меня части стояли неправильно? Царь обернулся. — Нет. — А твой палач рубит головы из-за плохой сборки? — Нет. — Тогда не делай из нас неисправные вещи, государь. Вещам легче. Царь вернулся к столу. — Ты прав. Матвей, казалось, не услышал. — Я знал, что делаю. Даже пьяный знал. Он заслонял мать, а я злился ещё сильнее. Потому что боялся его маленького лица. Понимал, что он меня видит. Он замолчал. Часы торопливо отсчитывали секунды. — Если меня разобрать, — продолжил Матвей, — где окажется этот удар? В каком атоме? Его можно вынуть? — Не знаю. — А если нельзя, зачем собирать обратно? Царь долго смотрел на него. — Может быть, чтобы рука, которой ты ударил, наконец могла удержать. Не забыв, что она сделала. Матвей закрыл глаза. — Он уже не даст мне руки. — Может быть. — И Бог не заставит? — Если заставит, что это будет за прощение? * У кухонной двери остановились шаги. — Ваше величество… — Позже. Шаги удалились. Матвей спросил: — А если после этой сборки я стану добрым, как узнаю, что это я? Сейчас я и сам себе противен, но всё-таки узнаю. Царь провёл ладонью по столу. — Когда твой сын был маленьким, ты любил его? Матвей не ответил. Потом сказал: — Однажды он заболел. Лежал, всё просил открыть окно. А на дворе снег. Я садился рядом, обмакивал тряпку в воду и клал ему на лоб. Он брал меня за палец, чтобы я не уходил. Матвей посмотрел на царя, словно тот мог что-то подтвердить. — Я не уходил. — Это был ты? — Я. — И когда ударил — ты? Матвей кивнул. — Значит, собирать придётся тебя целиком. Иначе судить будет некого. И спасать — тоже. Нищий тяжело выдохнул. — Целиком хуже. Царь не стал спорить. * — А ты? — спросил Матвей. — Что я? — В каком порядке тебя собирать? Царь взглянул на дверь. За ней ждали люди, бумаги, решения. С утра лежал приговор, который он собирался подписать после завтрака. — Не знаю. — Тебе ведь тоже кажется, что всё исправно. Стража стоит. Налоги приносят. Часы идут. — Спешат, — сказал царь. Матвей не улыбнулся. — Я однажды сделал часы для купца. Поставил хорошее колесо, но не туда. Они шли. Даже красиво шли. Только от каждого поворота портили соседнюю деталь. Купец принёс их через месяц — внутри всё стёрто. Царь сел. — Ты хочешь сказать, что я… — Я про себя говорю. Мне ведь тоже долго казалось, что я работаю, содержу дом, имею право сердиться. Вечером пил, утром вставал. Всё двигалось. Он сжал пальцы, пытаясь остановить дрожь. — А рядом стиралось. * Царь долго молчал. Потом спросил: — Что должно стоять первым? — Где? — В человеке. В правильном порядке. Матвей посмотрел на хлеб. — Я бы поставил сытость. Пока голодный, ничего хорошего не придумаешь. Царь придвинул блюдо. Матвей взял кусок, но есть не стал. — Нет, — сказал он. — Я ведь и сытый делал. И богатые делают. — Любовь? — Я говорил, что люблю. После побоев тоже. — Страх? — Страха во мне и сейчас достаточно. Царь опустил голову. Они сидели по разные стороны стола, и ни один не находил ответа. Наконец Матвей сказал: — Может, сначала надо заметить, кому больно. Царь поднял глаза. — А потом? — Не отворачиваться. * Дождь стал тише. Матвей устал. Это было видно по тому, как он сидел: сначала прямо, потом всё ниже, словно тяжесть тела понемногу возвращалась к нему. — Мне пора, — сказал он. — Куда? Он пожал плечами. Царь позвал слугу. Приказал приготовить комнату, привести лекаря, найти часовщика. Потом начал говорить о деньгах для приюта и вдруг остановился. Матвей смотрел в стол. — Что? — Ничего, государь. — Говори. Нищий провёл ладонью по колену, расправляя чужую сухую одежду. — Ты меня не отпускаешь, потому что пожалел или потому что я тебе понадобился? Царь отпустил слугу. Снова сел. За стеной начали бить другие часы — низко, тяжело, с долгими промежутками между ударами. — Сначала понадобился, — сказал он. — Теперь не знаю, как отпустить тебя под дождь. Матвей кивнул. Это объяснение он принял. * Перед уходом царь спросил: — Значит, ты не веришь, что Бог может собрать нас заново? — Верю, что может. — Но? — Боюсь, опять всё переставлю по-своему. Царь стоял у двери. — И я боюсь. Матвей посмотрел на его руку, лежавшую на дверной ручке. — Тогда, может, это и будет чистилище. Когда уже видишь, как должно быть, а по-старому ещё хочется. Царь не ответил. В коридоре ему подали папку с утренними бумагами. Сверху лежал приговор. Он раскрыл её, прочёл первую страницу. Потом вернул секретарю. — Прежде чем я подпишу, приведи этого человека. Я хочу его выслушать. *** Матвею дали небольшую комнату с окном во двор. На столе поставили еду. Он дождался, пока слуга уйдёт, и достал из-за пазухи спрятанный хлеб. Долго держал его в руке. Потом услышал за стеной кашель. Вышел в коридор. У двери сидел пожилой истопник, ожидавший приказаний. Матвей протянул ему половину. — Возьми. Тот посмотрел с удивлением. — На кухне ещё дадут. — Знаю. Матвей вернулся в комнату. На столе стояла полная тарелка, и от этого маленького поступка ничего не изменилось ни в его прошлом, ни в положении его сына, ни в судьбе старухи, у которой он украл одеяло. Он сел. За окном перестал дождь. Матвей положил руки перед собой и долго на них смотрел — на всё ещё дрожащие пальцы, которые утром просил не калечить. Потом взял второй кусок хлеба и пошёл искать истопника, чтобы спросить, как его зовут.