Кольцо для Элизы

I Я попросил его повторить, где именно он нашёл кольцо. Он стоял передо мной на коленях, придерживая отогнутую ткань, и, должно быть, принял мой вопрос за недовольство: лицо его стало настороженным, он торопливо пояснил, что вещь обнаружилась только теперь, когда он снял обивку, а прежде увидеть её было невозможно. — Здесь, между спинкой и сиденьем. За подкладку ушло. Я наклонился. Мастер посторонился, давая мне место, и это услужливое движение вызвало во мне такую внезапную ненависть, что я испугался: сейчас скажу ему что-нибудь непоправимое. В щели было темно. Торчал край пожелтевшей набивки. Я узнал маленькую пуговицу на внутреннем шве, хотя никогда прежде её не видел. Точнее — не замечал. Она нащупала эту пуговицу тогда и сказала: «Здесь что-то есть». Я велел ей встать. Мастер всё ещё держал кольцо на ладони. — Возможно, его обронили во время работы, — сказал я. Он посмотрел на меня. — Мы сегодня начали. Разумеется. Я сам назначил четверг. Сам распорядился, чтобы до его приезда ничего не трогали. За последние месяцы мне стало трудно входить в гостиную, и я решил сменить ткань на обоих креслах: их выбрала Элизабет, она называла этот цвет весенним, а мне он теперь казался похожим на воду в давно не мытом стакане. Мастер ждал. Я должен был взять кольцо, поблагодарить, отпустить его. Всю жизнь мне превосходно удавались такие простые действия. Но, пока вещь лежала на чужой руке, пока незнакомый человек ожидал от меня обычного ответа, ещё продолжалась какая-то другая жизнь, в которой можно было обсуждать ткань, оплату, срок окончания работы. — Сударь? Мне пришлось протянуть руку. Кольцо было тёплым. Почему-то я думал, что оно окажется ледяным. * Не перебивайте меня. Я знаю, о чём вы хотите спросить. Всё будет объяснено — вплоть до стоимости камня и фамилии эксперта. Я заплатил достаточно, чтобы не осталось ни одной невыясненной подробности. Но начать придётся с того часа, когда я ещё ничего не хотел выяснять. У автомобиля прокололо колесо. Вот и всё. Можете представить себе более жалкое начало? Водитель остановился недалеко от Коламбус-сёркл, извинился, вышел; я ещё некоторое время смотрел в телефон, затем обнаружил, что перечитываю одну строку, и решил пройтись. Я возвращался с карате. На мне была старая спортивная куртка с разошедшимся швом в кармане. Дважды в неделю я позволял себе эту роскошь — заниматься делом, в котором моё имя ничего не значило и молодой инструктор мог сказать при всех: «Вы опять торопитесь, Генри». Я вошёл в парк. Музыка донеслась из-под каменной арки, и сперва я испытал неудовольствие: там, где я собирался побыть в тишине, кто-то играл. Но мелодия была знакомой; несколько нот приблизились, поколебались, вернулись, и я замедлил шаг. Девушка стояла у стены. На ней было тёмное пальто. Шарф сполз с одного плеча, и между воротником и скрипкой виднелась тонкая полоска шеи. Она не смотрела на проходивших мимо; только иногда чуть поворачивала голову, пропуская особенно громкий голос, словно отводила от музыки чужое прикосновение. Я остановился. У неё были красные руки. Левая легко двигалась по грифу, и я с непонятным беспокойством ждал, когда пальцы ошибутся: мне казалось невозможным, чтобы они не окоченели. Однажды она действительно оборвала звук, опустила смычок и подышала на руку. Я сделал шаг к ней. Но она уже подняла скрипку. Я остался на месте. За этот час водитель позвонил трижды. Я выключил телефон. Проходили люди, в футляр падали монеты, ребёнок остановился и был уведён матерью; я всё это замечал, но впервые за много лет не чувствовал необходимости участвовать в происходящем. Когда девушка убрала смычок, мне захотелось удержать её. — Вы можете ещё раз сыграть первое? — «К Элизе»? Я кивнул. Она посмотрела на меня внимательнее. — Вам не холодно? Понимаете? Она спросила, не холодно ли мне. Я ответил, что собирался предложить ей кофе. — Тогда предложите, — сказала она. — А то вы так и не решитесь. * Она училась в Джульярде и собиралась стать великой скрипачкой. Именно так. Без смущения, без той улыбки, которой люди заранее просят извинения за свои надежды. — Иначе зачем всё это? — спросила она, когда я улыбнулся. На столе лежали её руки. От тепла кафе они стали ещё краснее. Я хотел накрыть их ладонями. Не сделал этого. Через неделю, когда мы уже прощались возле её дома, она сама взяла меня за руку и сказала: — Вы всё время останавливаетесь, Генри. Даже когда уже пришли. Потом поцеловала. Мне было сорок семь лет. Я поехал домой и обнаружил в лифте, что улыбаюсь своему отражению. * Прежде мне казалось, что люди преувеличивают перемены, которые производит в них любовь. Человек остаётся собой; у него появляется ещё одна привязанность, иногда обременительная, иногда приятная. С Элизабет стали происходить вещи, которых я не умел объяснить. Я начал слышать, когда устаёт мой секретарь. Однажды отменил бессмысленное поручение, уже отданное подчинённому, и потом весь день удивлялся, что прежде не делал этого чаще. Стал ждать вечера. Это, пожалуй, было самым необычным. Раньше вечер наступал, когда заканчивалась работа. Теперь работа могла продолжаться сколько угодно, а вечер всё равно приближался — вместе с её звонком, шагами, недовольным возгласом: «Нет, послушай, что мне сегодня сказали!» Она не была покладистой. Могла рассердиться, если я невнимательно слушал, и замолкнуть посреди рассказа. — Продолжай, — просил я. — С какого места? Я не знал. Она отворачивалась к окну. Тогда я откладывал телефон. Мне приходилось учиться, и я учился охотно, хотя, разумеется, не называл этого учением. О своём состоянии я ей не сказал. Она считала меня обеспеченным человеком; я отвечал на вопросы так, чтобы не разрушать этого скромного представления. Мне нравилось, что она выбирает ресторан, не думая о том, где меня знают. Нравилось, как она однажды нахмурилась, заметив цену вина, и попросила принести другое. Я позволил ей заплатить за ужин. Она достала конверт с деньгами — ей только что заплатили за уроки — и долго отсчитывала купюры. Я смотрел с нежностью. Теперь я не могу вспомнить этот конверт без отвращения к себе. * Кольцо я заказал через пять месяцев. Хотелось сделать предложение так, чтобы она согласилась со мной, а не с тем человеком, о существовании которого ещё не знала. Вы находите это разумным? Я тоже находил. Я выбрал платину и изумруд. Попросил оправу без блеска, почти грубую, и сказал ювелиру, что вещь должна выглядеть недорогой. Он не удивился. Из нескольких камней мне понравился один, с тёмной чертой в глубине. При повороте она исчезала и появлялась снова, похожая на веточку под водой. — Включение, — сказал мастер. — Небольшой порок. — Другого не нужно. Я потребовал единственный экземпляр. Ни повторения оправы, ни второго похожего кольца. Мастер записал это в заказе. Помню, как я следил за его пером, и то особенное удовлетворение, которое испытал, увидев своё желание закреплённым на бумаге. Через три недели я сделал предложение. Элизабет молчала так долго, что я успел подумать: вот сейчас придётся жить дальше. Но она протянула руку. Кольцо оказалось ей велико. II Я сразу заметила, что оно велико, но не хотела говорить. Генри сидел напротив, ожидая, пока я посмотрю на камень. А мне хотелось смотреть на него. Он совсем не был похож на человека, который всё решил заранее: бледный, неподвижный, с приоткрытым ртом, будто собирался ещё что-то сказать и забыл. — Ты уверен? — спросила я. Он кивнул. Я подумала: если сейчас засмеюсь, он решит, что я смеюсь над ним. Но я всё-таки засмеялась, потому что иначе заплакала бы, и он вдруг тоже засмеялся — так облегчённо, что мне захотелось обнять его прямо через стол. В камне была чёрточка. Я провела по нему ногтем, проверяя, не царапина ли это. — Тебе не нравится? — Нравится. Здесь как будто пометка. Он взял мою руку. Я поняла, что теперь можно плакать. * О деньгах он рассказал позднее. Я старалась обрадоваться, но всё время вспоминала, сколько лишнего наговорила за эти месяцы. Про свою квартплату. Про ученицу, мать которой забывала платить. Про шарф, подаренный ему зимой. Он ходил по комнате и объяснял, почему молчал. Потом остановился передо мной. — Ты расстроена? Мне стало жаль его. А через секунду — себя, потому что даже сейчас я должна была успокоить его раньше, чем понять собственную обиду. — Не делай так больше, — сказала я. — Как? — Не устраивай ничего, о чём я не знаю, когда это касается меня. Он обнял меня. Я прижалась к нему и услышала, как быстро бьётся сердце. Подумала: боится. И простила. * В новом доме я сперва не могла заниматься. Комната была слишком большой, в ней лежал толстый ковёр. Звук исчезал почти сразу, и мне казалось, что я играю в перчатках. Однажды я рассердилась и стала скатывать ковёр. Генри застал меня на полу. Я ждала, что он позовёт кого-нибудь. Но он снял пиджак и опустился рядом. Мы долго не могли свернуть ковёр ровно. Я смеялась, он сердился; потом сел на получившийся валик и спросил: — Теперь хорошо? Я сыграла несколько тактов. Он сидел на ковре и слушал. Я не помню, была ли когда-нибудь счастливее. По вечерам я часто играла у камина. «К Элизе» он узнавал сразу; откладывал бумаги ещё до того, как успевал взглянуть на меня. В одном месте я слегка задерживала фразу. Он ждал. Иногда я поворачивала голову и видела, что он почти сердится: ему нужно продолжение. — Ну? — говорил он. И я продолжала. В нотах возле этого места написала карандашом: «Дать ему услышать». Кольцо мешало играть. Я снимала его и клала в блюдце, а потом надевала обратно, не глядя. Уменьшить собиралась после экзамена. В тот вечер я уже надела его. Сидела в кресле, перебирала страницы и ждала Генри. Услышав дверь, закричала из гостиной: — Ты рано! Как хорошо! Он вошёл и посмотрел на мою руку. III Кольцо я увидел за обедом в гольф-клубе. Белл держал стакан двумя пальцами. Камень вспыхнул, ушёл в тень и снова показался. Сначала я подумал: с ней что-то случилось. Достал телефон. Потом спросил, где он взял кольцо. Белл улыбнулся. Мне до сих пор кажется, что всё ещё можно было спасти, если бы он не улыбнулся именно так — с готовностью посвятить меня в приятное мужское знание. — Выиграл. Я положил телефон на стол. Он рассказал о девушке в клубе, о выпивке, о картах на желания. Рассказ был грязный и довольно путаный; прежде я отвернулся бы, не дослушав. Теперь слушал. Девушка сначала провела с ним время, потом проиграла кольцо, а затем, по его словам, предложила отыграться, поставив себя. Я спросил имя. Он не помнил. — Кажется, Лиз. Светлая такая. Телефон лежал передо мной. Я видел в чёрном экране собственную руку. До сих пор не понимаю, почему не позвонил. Нет, понимаю. Но мне хочется сохранить хотя бы этот вопрос. * Дорогу домой я почти не помню. Зато помню, как изменялись её слова. Всё, что я любил, становилось подозрительным. Она не просила подарков — потому что умела ждать. Рассердилась, узнав о богатстве, — потому что изображала гордость. Согласилась выйти за меня — потому что наконец добилась своего. Даже собственную нежность к ней я переживал теперь как нанесённое мне оскорбление. На светофоре я закрыл глаза и вдруг увидел её под аркой — красные руки, склонённую голову. На мгновение стало легче. Потом вспомнил улыбку Белла. * — Где кольцо? Элизабет посмотрела на палец. — Было здесь. Она отложила ноты, подняла подушку. Я стоял в дверях. Она стала искать быстрее. — Подожди, оно, наверное… — Где ты была в пятницу? Она не сразу поняла вопрос. — Здесь. Мы ужинали. — Значит, раньше. Она выпрямилась. Я рассказал. С каждым словом лицо её становилось неподвижнее. Я ждал испуга, слёз, какой-нибудь поспешной лжи, за которую можно будет ухватиться, но она только смотрела на меня и наконец спросила: — Ты думаешь, это была я? Я ответил, что видел кольцо. — А меня ты видишь? Она сделала шаг. Я отступил. После этого она говорила ещё что-то. Спрашивала, назвал ли он её имя. Просила позвонить ему при ней. Я отказался. Мне казалось, что, если позволю ей ещё немного говорить, она заставит меня усомниться в очевидном. Я приказал ей уйти. Она оглянулась на кресло. — Сейчас? — Сейчас. Она поднялась наверх. Пока собиралась, я стоял у окна. Слышал, как открывается шкаф, как что-то падает. Один раз она позвала меня по имени. Я не ответил. IV Я уронила футляр. Не саму скрипку — закрытый футляр. Он выскользнул, ударился об угол кровати, и я испугалась так сильно, что сразу открыла замки. Всё было цело. Я осторожно провела пальцем по дереву. Снизу не доносилось ни звука. Мне хотелось, чтобы он поднялся. Пусть сердитый, пусть ещё не верит — только бы вошёл сюда, где мы вчера разговаривали, где его рубашка лежала рядом с моей блузкой. Я позвала. Потом прислушалась. Он не шёл. Я поняла, что он слышит и не идёт. * В прихожей Генри стоял спиной. Я остановилась у двери. Нужно было сказать что-нибудь такое, чего он не сможет не понять. Всё ещё казалось, что существует правильная фраза; я просто слишком испугалась и не нахожу её. — Когда кольцо найдётся, ты ведь поймёшь? Он не обернулся. Я представила, как завтра мы будем вспоминать этот вечер. Как он скажет: «Что же ты сразу не…» — и я объясню, что не могла, что руки дрожали, что он не давал мне говорить. Но завтра не приближалось. Я открыла дверь. * На улице было холодно. Перчатки остались в другом пальто. Хотела вернуться и попросить их, но увидела, как за стеклом отходит от двери горничная, и пошла дальше. Подруге написала: «Ты когда освободишься?» Потом открыла наш разговор с Генри. Последнее сообщение было от меня: «Купи хлеб. И приезжай скорее». Я читала его и никак не могла понять, как это было сегодня. Написала: «Я не знаю этого человека». Посмотрела на слова. Он ведь уже слышал их. Стерла. Потом написала: «Мне страшно». Долго держала палец над кнопкой. Мне хотелось, чтобы он ответил сразу, ещё прежде, чем я отправлю, чтобы увидел каким-нибудь образом, как я стою у стены с футляром и не могу решить, куда идти. Экран погас. Я снова включила его. V Сообщения я не получил. Не знаю, отправляла ли она его, пыталась ли позвонить. Позднее я заставлял специалистов искать даже то, чего могло не существовать. Она была жива ещё на следующий день. Подруга встретилась с ней, забрала футляр. Я знаю несколько вещей об этих часах, но не стану соединять их в рассказ. Мне уже случилось однажды заполнить неизвестное собственным воображением. Известие о её смерти я выслушал стоя. Потом сел. Полицейский спросил, давно ли мы поссорились. Я назвал день. — По какой причине? — Личное. Я помню, как он посмотрел на меня после этого ответа. * А через четыре месяца обойщик протянул мне кольцо. Вы уже знаете остальное? Нет, вы знаете только, что она была невиновна. Я тогда ещё не знал. Купил кольцо у Белла. Потребовал экспертизу. Распорядился найти девушку из клуба. Впервые после смерти Элизабет у меня появилась работа, которую я мог выполнить хорошо. Я просыпался рано, звонил, назначал встречи. Слушал отчёты. Торопил. В лаборатории мне показали два увеличенных изображения. Один изумруд был природным, с разветвлённым внутренним рисунком. Второй — синтетическим; цвет и огранку подобрали так точно, что я не заметил подмены. При слабом увеличении похожая нить казалась той самой чертой. Подделку нашли в кресле. Настоящий камень был у Белла. Ювелир изготовил две одинаковые оправы, мне выдал копию, оригинал продал другой покупательнице. Он рассчитывал, что человек, желающий скрыть цену подарка, не станет проверять его. Покупательницу звали Вивиан Росс. Она узнала кольцо на фотографии. Рассказала о вечере в клубе, о карточном проигрыше. При других словах Белла покраснела и сказала: — Он лжёт. Нашлись люди, которые подтвердили её рассказ. Мой адвокат разложил передо мной бумаги. Всё было доказано. Я несколько раз перечитал последнюю страницу, ожидая почувствовать что-нибудь, соответствующее окончанию дела. Адвокат тихо собрал документы. * Потом начались ночи. Я слышал скрипку из гостиной. Вставал, шёл по коридору, останавливался у двери. Первые ноты. Возвращение. Я не сразу решался войти. Знал, что комната будет пуста, и старался ещё постоять, пока можно слушать. Иногда мне казалось, что она находится там, за дверью, просто я пришёл слишком поздно, и теперь придётся подождать, пока закончит. Врач говорил об истощении. Я принимал лекарства. Музыка возвращалась. Однажды увидел её у камина — только на мгновение, в оконном отражении. Тёмное пальто, скрипка, левая рука на грифе. Я обернулся так резко, что упал стакан. На полу блестела вода. Я стоял среди осколков и звал её. * Преподаватель вернул мне ноты. Сказал, что она готовила выступление к нашей свадьбе. Хотела сделать сюрприз. Я попытался расспросить, но он уже протягивал папку, и мне пришлось взять её. Дома нашёл знакомую страницу. Возле паузы стояло её маленькое карандашное: «Дать ему услышать». Я посмотрел на кресло. В ту минуту вспомнил не наш вечер, а её последний вопрос: «А меня ты видишь?» Прежде я слышал в нём просьбу поверить. Теперь услышал другое — как она ещё надеялась, что достаточно подойти ближе. * Футляр стоял в комнате для занятий. Я открыл его поздно ночью. Скрипка лежала на тёмной ткани, под ней застрял её волос. Я хотел убрать его, но побоялся, что потеряю. В маленьком отделении нашёл карандаш и шерстяную перчатку. Одну. Большой палец был заштопан другой ниткой. Я узнал этот шов. Мы однажды искали перчатку возле кафе. Элизабет нашла её под скамейкой, подняла, засмеялась и стала отряхивать листья. Я предложил новые. Она ответила: «Эти ещё хорошие». Я сел рядом с футляром. Перчатка лежала у меня на ладони. Я просунул внутрь два пальца, осторожно расправляя шерсть. И вспомнил, как она грела руки дыханием под аркой. Не знаю, почему именно это воспоминание оказалось невыносимым. Я столько раз возвращался к нашей встрече, помнил каждый звук, собственное удивление, счастье, охватившее меня в кафе. Но теперь впервые увидел, как долго ей пришлось стоять на холоде. Я слушал почти час. Мог подойти раньше. Эта простая мысль всё возвращалась. Я уже не видел комнаты, только каменный свод, её склонённую голову и пальцы, которые она прятала в ладонь во время короткой паузы. Мне хотелось остановить её. Сказать: довольно, пойдём. Я сжал перчатку, и тут лицо моё стало мокрым. Сначала я вытирал щёки, сердился на дрожь во рту, пытался сделать глубокий вдох. Ничего не получалось. Пришлось согнуться, прижать руки к груди и ждать воздуха, как ждут его после сильного удара. Я никогда прежде не плакал. Мне уже было всё равно, слышит ли кто-нибудь. Я сидел на полу и держал её перчатку. Она давно согрелась в моих руках, но я всё ещё растирал её — бережно, палец за пальцем, не замечая, что музыка прекратилась.