Рассказы

Случались ли с Вами чудеса. А вот со мной было такое дело ,причём неоднократно . А в этой истории не только чудо но и мистика ,ибо пытаюсь этот текст второй раз — первый раз компьютер скушал, когда я пытался поставить вот эту фотографию. А дело происходило лет тридцать тому назад, в тот момент, когда мои финансы «пели романсы». И голова честно отрабатывала все направления начиная от раздела «Чего делать »заканчивая разделом «чем кормить» и так далее по всем пункта. Но как бы не терзали меня меркантильные мысли, я всё равно по пути на работу зашёл к букинистам полистать ,что нибудь для души. Листая «страшный суд »Ганса Мемлинга, я поражался великолепной живописью и педантичностью в написании этого триптиха, всё от лилий на первом плане, до страшных оскалов грешников было исполнено с мастерством невероятным. В какой то момент мне показалось ,что кто то из слуг преисподней даже подмигнул мне . Руки почему то стали слегка влажными и по по позвоночнику пробежали мурашки. Впрочем когда тебе уже сорок, сказки про бабу ягу и даже картинки к ней не сильно трогают . Но что-то заставило меня закрыть книгу и попытаться поставить её на место . Правда на место она не влезала ,и тогда положил её поверх корешков горизонтально. И собираясь уже уйти заметил ,что в том месте ,где должен был стоять Мемлинг, вытарчивала какая-то современная брошюра, я нехотя взял её и прочёл какое то дурацкое название типа « Как стать миллионером за тридцать минут, сидя на попе на подоконнике» или, что-то в этом роде. Тогда такого рода книги были в почёте. Не знаю почему она буквально приклеилась к моей руке… Я механически взял и пошёл оплачивать эту «жуть» в кассе. Развернул её уже в метро, примостившись в самом конце вагона . Первое -картинок не было, и тогда я механически начал нанизывать буквы на нить ничегонеделания в подземной поездке, подпрыгивающего на стыках вагона... Вдруг чувствую, уж очень подозрительно на меня люди смотрят, кто-то даже так улыбается насмешливо . Тут до меня дошло, наверное народ угорает от пафосного названия, вкупе с моим придурковато озадаченным видом. На самом то деле, я водил глазами чисто механически, вроде конечно читал какие то фразы, про то какой план надо составить, и как представить этот злосчастный миллион в крупных купюрах в своём мозгу, как разговаривать с водителем cвоей машины, вплоть до того какие запонки и галстук на деловую встречу одевать с утра, а какие вечером . Я продолжал перебирать буквы и слова как чётки ,а сам в это время лихорадочно думал у кого перезанять, чтобы расплатиться с теми с кем не расплатиться было нельзя. Назойливые взгляды и смешки парочки, что сидела напротив, настолько меня обозлили, что я демонстративно достал малярный скотч из своей сумки и заклеил им обложку сначала крест накрест ,а потом продольными вертикальными полосками. Тут объявили мою остановку, и я пулей выскочил из вагона сунув книгу, как можно глубже. Про книгу я забыл придя на работу -надо было навести последний лоск перед сдачей предмета . Не успел я это сделать, как в дверях мастерской появилась хозяйка раритетного секретера . Она долго смотрела молча слегка прищурившись, и я не знал, что сейчас вылетит из её уст, потому как перед тем, как что то вымолвить она тяжело вздохнула и наконец произнесла . «Михаил вы неправильно берёте деньги за свою работу». Тут у меня даже во рту пересохло и язык стал шершавым и даже, если бы и захотел что нибудь ответить, всё равно бы не смог . «Михаил ваша работа стоит других денег» и она полезла в свою модную с золотой застёжкой сумочку и достала оттуда конверт. И уж на что я не финансист, и то сразу понял, что в конверте не может быть мой гонорар -уж больно пухлый был конверт . Может наменяла мелкими купюрами, для солидности. Может сейчас отсчитает из него часть. Но нет положила мне на верстак и сказав, что пришлёт водителя, попросив упаковать к вечеру. А ещё сказала Ваши руки стоят других денег, если сейчас деньги чего нибудь стоят вообще. В то время, вначале гайдаровских реформ, была сумасшедшая инфляция, и в обменниках едва успевали за курсом валют. А перед тем как уйти, она спросила меня может я о чём нибудь мечтаю. Я не стал нагружать заказчицу грузом своих проблем и неведомо почему, говорю сынишка вот мечтает о японском телевизоре смотреть мультики хочет и чтобы с «видиком». И тогда она поворачивается и говорит. Приезжайте завтра к нам выберете сыну , что нибудь подходящее, ну а потом сделаете какую нибудь вещицу для души на свой вкус и подпишите. Она ушла и как пишут в серьёзных романах, оставив лишь лёгкий флёр тончайших духов. Денег в конверте было в два раза больше ,чем сумма оговорённая ранее. И это оказывается было только начало дня… Когда она ушла, я сел закурил и снова достал деньги из конверта — нет всё это наяву и денег действительно конверте в два раза больше. Я ещё раз педантично протёр секретер и начал слой за слоем обматывать его туалетной бумагой. Да в те времена не было специальной упаковочной бумаги и самое нежное, что предохраняло полировку- была как раз та самая, которую в СССР днём с огнём не сыщешь. Потом поверх «нежного» слоя, в ход шли газеты, коими выстилались все лицевые стороны, недостатка в них не было ибо в те времена, почтовые ящики забивались ими доверху. И уж в самом конце, дорогой по тем временам импортный полиэтилен с пузырьками. Упаковывая, я нет нет, да и посматривал на пухлый конверт, ещё бы - там находилась моя финансовая независимость от кредиторов. Такого в моей жизни ещё не случалось, нет были конечно те, кто говорил комплименты моей работе, благодарил искренне или даже такие, кто хлопал по плечу или долго тряс руку . И чего я только не слышал про материал из которого сделаны мои руки, но вот чтобы деньги, а тем более в два раза больше -такого не было никогда, ни до ни после.Нет пожалуй, вру был человек, который тоже пожурил меня и вручил премию небольшую, но и она оказалась тогда значимой и весьма приятной. Не успел я мыслями к своим повседневным делам ,как меня подозвали к телефону и мой давний знакомый предложил мне годовую коммандировку в страну тюльпанов и ветряных мельниц, там искали человека для уходом за коллекцией антикварной мебели. Сумма гонорара тысяча долларов в месяц в 1993 году, казалась какой-то запредельно фантастической, тогда и на сто можно было месяц ни в чём себе не отказывать, а ещё вид из окна на Амстердам. Я был не готов к такому граду подарков в один день . Всё бы ничего , но тут раздался уже дверной звонок, а так телефон находился в коридоре дверь пришлось открывать мне. Я открыл -на пороге стояла «Наоми Кемпбелл» и ещё какая то женщина с платиновыми коротко стриженными волосами, обе были одеты в какие то потрясающей красоты шубки, хотя был ещё только конец сентября. Знакомый переводчик и «специалист по приёму иностранных гостей» слёзно просил бросить всё и показать барышням из Франции усадьбу Кусково. Он так и сказал :«Первый раз вижу ,чтобы бабы из Парижа в Москву мебель поглазеть приехали» Помоги ,выручай но перед этим покажи им как в России мебель реставрируют, я им обещал уже. Только недолго, я под них иномарку зафрахтовал... Восторгам «парижанок» не было предела ,ещё бы они оказались в самом центре Москвы в настоящей деревянной «избушка о'ля рус», в подвале дома Пороховщикова, где и ютилась наша мастерская. В подвале без дневного света и окон мастера умудрялись работать над предметами ,которые и в Версаль было не стыдно поставить. Даже без перевода было ясно ,что и та которая была похожа толи на Уитни Хьюстон, толи на солистку из «Бонни М», толи на Наоми Кэмпбелл и та, которая с платиновыми волосами - ещё чуть -чуть и будут просить политического или на крайний случай другого какого нибудь убежища, лишь бы остаток своих дней провести среди старых деревяшек и обычных российских мастеровых ,творящих чудеса в Богом забытом старинном домике . Через полчаса пролетев с ветерком на вишнёвого цвета кадиллаке, мы наслаждались красотами кускового парка. Я честно провёл их по всем интерьерам Шереметьевской усадьбы, и не жалея бедного переводчика, засыпал их байками и историями про русскую мебель и наших мастеров . Правда проходившие мимо экскурсии, переставали смотреть и слушать экскурсоводов при виде потрясающих воображение иностранок. Один из посетителей мужского пола чуть не разбил головой, о стоящую в экспозиции мраморную вазу, свернув шею на 180 градусов. Возможно эйфория от свалившихся на мою голову парижанок и блестяще проведённой экскурсии, или буржуазные ароматы и неповторимые пейзажи Шереметьевского парка подвигли меня пригласить всю эту объединенную мыслью о прекрасном мебельном искусстве восемнадцатого века, компанию к себе . Благо пробок тогда не было и мы домчались до дому буквально за двадцать минут .Единственное что я успел, это позвонить жене из телефона -автомата, мобильных тогда практически не было, и скороговоркой сказать - жди гостей все голодные. Это я потом узнал ,что дома на тот момент чего только не было,и мяса - не было, и рыбы - не было, и остального тоже ничего не было, и вообще в этот момент и в холодильнике и в магазинах были только реформы, обещания хорошей жизни и некоторое количество гуманитарной немецкой тушёнки. Но когда мы вошли в дом с кухни доносились вкусные ароматы.На стол были поданы макароны, искусно декорированные вкраплениями докторской колбасы обжаренной с луком . Колбаса была заимствована из рациона моего маленького сына. И являлась основной фишкой этого праздничного стола . Конечно же из «винных подвалов» появилась на столе бутылка водки, настоенной на колгане, хранившейся ещё со времён ,когда водку выдавали строго по талонам и предъявлении паспорта москвича. Но первый тост «на здоровье» и солёные огурчики, а затем второй тост и последующие превратили заграничных красавиц в обычных людей. Они искренне уверяли ,что такое блюдо они пробуют первый раз в жизни и с нескрываемым удовольствием произносили уж в который раз «на здороффье» . Встреча закончилась чаепитием ,на которое баночка клубничного варенья дополняла тот роскошный по тем временам ужин. И может быть мы и продолжили ,если бы водитель не объявил, что фрахт заканчивается через полчаса . Представить ,что таких барышень в общественном транспорте я не мог ,поэтому пришлось распрощаться и препоручить их в руки гида и водителя …Вот наступило утро следующего дня, я вышел на балкон, чтобы выкурить первую после завтрака утреннюю сигарету. Несмотря на середину сентября стояла прекрасная почти летняя погода и лишь лёгкая лимонно - золотистая листва намекала на чудесную осень «очей очарованье». Ещё бы вместо вчерашний неподъёмной головы с долгами и мрачными финансовыми перспективами, на ближайшем горизонте маячила работа в неведомом, но прекрасном городе Амстердаме и ещё ближе, буквально в тридцати минутах езды ,меня ждал японский телевизор со встроенной декой . Конечно в такие минуты чувствуешь - ещё немного и ты станешь властелином этого мира, а первое уже предвкушаешь какими огнями зажгутся глаза твоего сына И главное, ты сможешь стать для него настоящим волшебником. Вернувшись в комнату, я почему то взглянул опять на книжку с заклеенной малярным скотчем обложкой. Взял её в руки и прочёл буквально два абзаца из первой главы, затем механически прошёлся по второй главе, но закрыл после того как буквы начали резать глаза каким то неприятным светом. Отодвинул её подальше и набрал номер вчерашней заказчицы, чтобы условиться о времени визита, за тем самым японским чудом. Договорившись ,я поймал на улице такси и пока она не передумала, рванул осуществлять мечты моего сыночка. Машин было немного, мы домчались буквально за считанные минуты. Водитель почему то нервничал, тогда я расплатился с ним попросив подождать, буквально десять минут . Поднявшись на лифте я робко позвонил и через секунду оказался в прихожей по размеру превосходившей мою большую комнату, тут же слева от входной двери была кладовка. В ней то и находились солидные заграничные коробки. Я выбрал ту, на которой был нарисован моноблок с волшебной надписью «Panasonic». Могу я взять этот робко спросил я, она и кивнула и улыбнулась как фея из кинофильма «Золушка». А что я должен сделать взамен равноценное столь дорогому подарку спросил я смущённо, осознавая, что на тот момент обладать таким чудом могли отнюдь немногие граждане нашей великой и могучей страны. Сделайте ,что нибудь на свой вкус ,что считаете красивым . А стол или полочка или витрина это вы решите сами, выдаю вам полный карт бланш. Извините мне некогда я сейчас тоже уезжаю, передавайте привет вашему сыну -произнесла она, закрывая за мной дверь. Через минуту я был на улице, сейчас в такси и скорее домой ,лишь бы нигде не мелькать. Времена то были ещё те -спокойно могли и отнять телевизор, криминальная хроника пестрела такими историями. Но ужас объял меня когда вместо оставленной десять минут назад машины было пустое место. Ну не возвращаться же мне обратно, не оставлять же коробку у хозяйке. Я потащил телевизор в нарядной с ног до головы японской коробке со двора «генеральского» дома на улицу. Ладно ерунда, сейчас поймаю «тачку», и вытянув руку начал голосовать.Голосовал недолго меньше минуты ,даже я бы сказал секунд тридцать . Первая же машина была раскрашена, как обычно раскрашивают милицейские машины. И вы знаете раскраска соответствовала содержанию машины. На вопрос куда я направляюсь и откуда у меня японский телевизор, я ответил предельно честно.Особенно им понравился ответ на второй вопрос, когда я произнёс бодро -«подарили, они предложили в свойственной им вежливой форме подкинуть меня до отделения, не считая нужным пройти двадцать метров до подъезд, из которого я вышел ровно минуту тому назад. Всю дорогу я пытался уговорить пинкертонов повернуть обратно к подъезду, просто подняться на лифте и убедиться в честности моих слов, просто спросив мою благодетельницу, отпустить меня с миром домой к жене и сыну. Но не для того видно государство вбухало огромные деньжищи в обучение этих вроде бы с виду простых и незамысловатых патрульных, видно их профессионально заточенные мозги, отбросили навсегда такую смешную версию. Они с жалостью смотрели на меня как на лузера и недоумка, который мало того, что и телевизор упереть толком не может, так ещё и врать совсем не умеет. Ну ладно спрятать или замаскировать коробку не смог в кустах, прежде чем ловить такси, так хотя бы легенду хоть каким нибудь боком на правду похожую придумал ... Так нет талдычит подарили, ты парень наверное с головой не дружишь - подарили . Слышь брат, это же японский телевизор - вот нам с сержантом почти год на него пахать надо. А ты говоришь подарили, ты наверное думаешь мы ваньки какие приезжие, поведём тебя на опознание к тёте, а ты ноги сделаешь. Нет парень, если у тебя в башке масла нет, то нас маманька с папанькой извилинами не обделили. Мы тебя дорогуша Сан Санычу сдадим, глядишь премию квартальную и или к следующей лычке продвинет. Японский телевизор - брат, так это - крупняк это к гадалке не ходи . Премию точно огребём у Саныча . Тут я загрустил, представив Саныча, который будет бодро докладывать наверх, как его орлы задержали знатного домушника, и на которого не грех повесить всю бытовую технику за всё прошедшее лето. Не успел я осознать весь свой криминальный потенциал, по превращению меня из скромного форточника, в матёрого «крупняка», как машина остановилась у отделения, куда меня препроводили сияющие знатоки. Один крепко вцепился в мой локоть, другой нёс телевизор с таким видом, как будто это был не телевизор, а кубок победителей кубков или золотой шлем из кинофильма «джентельмены удачи». Меня поставили перед окошечеком дежурного, и так небрежно: - оформляй Василий принца, ему добрая волшебница телевизор подарила, и так заразительно заржали, что даже, парившийся в обезьяннике бомж задорно улыбнулся всеми двенадцатью зубами… По мысли сержантского состава, участь моя была предрешена, и передав меня в руки бодрого капитана, они ушли, крутить дырки в своём мундире под ордена и медали . И так, начал следователь, по отечески улыбаясь,- Вы утверждаете что, телевизор марки «National Panasonic» вам подарили. Вот так прямо взяли и подарили, почему вам например иномарку не подарили. Я робко сказал, что попросил только телевизор для сына, а ничего другого я не просил, потому как всё остальное у меня вроде как есть, а вот телевизор японский с видиком нужен, чтобы «Тома и Джери » смотрел сынишка. Лучше бы вы сознались, а то телефон ,то что придумали не отвечает. Вот скоро часиков в шесть вернуться люди с работы и будут звонить нам, про пропажу телевизора и тут уж совсем другая статья вам вмениться, идите отдыхайте в обезьянник и подумайте крепко, чуток времени всего то у вас осталось. Конечно же мозг мой метался вдоль и поперёк черепной коробки и колотился о её стенки. А вдруг моя благодетельница уехала в отпуск, а вдруг заболела и легла в больницу. А если она поскользнётся и попадёт в больницу. А если найдётся на несколько миллионов жителей Москвы один у, которого упёрли точно такой же телевизор. Такие версии одна за другой ,приходили в мой скачущий от стенки к стенки мозг. Наверное к вечеру я бы уже легко свихнулся, если бы не бывалый и похоже постоянный посетитель клетки из железной арматуры ,разделивший со мной участь временно задержанного. Через пять минут общения я понял, похоже судьба меня закинула не в обычное отделение милиции, а в замок Иф ,и мужик с редкими зубами отнюдь не бомж, а по всей видимости аббат Фариа. Да в тот момент делать было абсолютно нечего, оставалось только ждать, ждать неизвестно чего, но хоть как то, в конце концов, эта история должна была разрешиться. Самое ужасное, что никаких звонков, ни домой, где жена и сын не находили себе места, ни ещё куда либо не были предусмотрены, никакими опциями моего тогдашнего статуса. И я бы точно уже завыл, если бы мой единственный и слегка помятый жизнью сосед, не заговорил со мной хрипловатым булькающим голосом. «Ты паря зря так злишься на них, не видишь ребята то приезжие им в Москве обосноваться надо, поэтому из штанов выпрыгивают, думаешь хорошо в общаге тараканов да клопов кормить, ребята молодые и даже бабу некуда привести, чтобы буратину какую состругать. Вот и вцепились в тебя мёртвой хваткой . Настоящего вора, то ловить надо . А ты прям подарок новогодний. С ёлки кремлёвской, да с телевизором. Да не грусти, это им грустить надо будет, ты уж мне поверь, твои тучи Бог даст до вечера то разойдутся. А вот у меня то печаль такая, что и лопатой то не разгребёшь, за мной сейчас машина едет, то ли с Бутырки толи с Сербского, мне пожизненный могут впаять. Сын в аварию попал поди года два назад и почти не жилец был, но всё одно, они у него почку вырезали и продали .Это мне потом в анатомичке врач сказал, который вскрытие делал. Ну я с дури раскроил тому бизнесмену череп, два года скрывался, бомжевал - не смог сдаться, ну нет у меня жилки стальной. А сейчас всё одно рак у меня нашли, в Егорьевске женщина у меня была, так её сестра в онкологии работала. Да устал я шастать по подвалам и чердакам, чтобы не грузить подругу съехал в Москву, тут хоть с голоду не помрёшь и спрятаться в толпе попроще. Дела никому до людей чужих никому нету, а чуть от столицы отъедешь - весь как на ладони. А что тебя касается, то они и слова то такого не знают - реставратор, у них сроду то в деревне такого пролетария не водилось . Ты для них элемент чуждый вроде нэпмана - поэтому и прессуют из сил последних. Но ты ведь не зря сюда попал, видать я тебе и должен рассказать где ночевал вчера в переулке ,что рядом с Покровкой. Мне говорит всё одно ни к чему, а ты парень молодой, так вот ведь даже по деревяшкам шурупишь. Для тебя похоже буржуи или детки их берегли этот хлам, да на чердаке прятали. Я хоть и не понимаю ничего, но уж больно дрова ладные на чердаке том. Только не найдёшь их вот так сразу, просто место там за трубой было песком присыпано, а там как раз всё по твой части, видать ещё при Николашке сделано, а может пораньше, я ведь не разбираюсь ,только вот деревяшки уж больно ладные. Не успел я даже пол слова ответить «аббату Фариа», как за ним приехала машина с конвоем, и защёлкнув на его запястьях ржавые наручники и получив от дежурного сопроводиловку, его увели громко хлопнув входной дверью . Ни спросить как его зовут, ни уточнить адрес клада ,похоже мне уже никогда не удастся. Я сидел почти неподвижно ,и только скрежет извилин тёршихся друг друга выдавал наружу сигнал, что борьба за освобождение продолжается и мозг не сдаётся . Не даром говорят ,что даже, когда прекращается сердечная деятельность, головной мозг продолжает размышлять — а чем, собственно, заняться дальше. Мой мозг видное был исключением и ничем особо то и не отличался от себе подобных устройств, поэтому продолжал и продолжал отрабатывать те калории, которые я заглотил за завтраком, не допуская малейшей мысли о смене привычной пищи на казённую. Не знаю сколько я просидел и просидел бы ещё в этом ,не располагавшем к нормальной жизни месте . Но вдруг голос ,голос моей благодетельницы ввёл меня в ступор . Михаил ,а вы что собственно здесь делаете- удивлённо спросила она, подняв брови домиком и слегка присвистнув . Да это был очередной случай из той цепочки, когда кто-то бежал то за мной, то впереди меня, изо всех сил, пытаясь сметать малейшие пылинки на моей ковровой дорожке, по которой мне теперь приходилось передвигаться . Этот некто с утра снабдил меня японским телевизором, затем ,познакомил с загадочным дядечкой и теперь освободил меня подчистую. Всё,конечно же оказалось проще пареной репы - моя«фея» пришла получать заграничный паспорт к паспортистке, а так как в здании милиции был ремонт, вынуждена была проходить мимо дежурного и конечно же того самого обезьянника, где я пребывал в ожидании чуда . Не буду описывать ,что меня ждало в доме. Только скажу ,что все переживания и горести тут же утонули и захлебнулись, в океане восторгов и смеха подаренных Томом и Джерри моему сыночку. Настало утро и отпросившись на работе, я побрёл в тот заветный дом ,что был описан моим соседом по железной клетке. К своему удивлению я легко его отыскал. Дом был ничем не примечательный , судя по фасаду и остаткам стёкол которого, быстро приходишь к мысли, что или он вот вот встанет на капитальный ремонт, или рабочие уже приступили к освобождению его от хлама, просто не успев огородить по периметру забором. Лифт уже не работал и пришлось подниматься по парадной лестнице со стёртыми ступенями, некогда превосходного серого с прожилками мрамора . То что он был мрамором выдавало лишь пространство у самого края ступеней, остальная поверхность была истёрта и съедена напрочь тысячами подошв, образуя глубокую полированную лощину вместо, некогда идеально геометрических плоскостей, к которым в старые времена можно было прикоснуться даже подушечками пальцев, ощущая при этом влажно прохладную полировку итальянского камня. Наверное не каждый понял бы, что зелёные железки похожие на крючки, торчавшие меж ступенек — это штуки весьма полезные, и предназначены они для закрепления ковров. Да когда-то, были такие приспособления на лестницах. И ковровые дорожки, как раз вместо мрамора и приходили в негодность, а мрамор буржуи берегли. Нет у нас давно уже никто и ничего не бережёт — Так думал я шагая по пролётам некогда роскошной лестницы, глядя на то до чего дожил этот , богатейший дом, как скукожилась и обветшала потолочная лепнина, перила превратились в растрескавшиеся оглобли, а вместо бронзовых фонарей, рядом с их выкорчеванными обломками были прикреплены бакелитовые электрические патроны с тусклыми сорокасвечёвыми лампами. Некогда добротные двери ,украшенные резными вставками, представляли из себя зрелище, вызывающее слёзы у любого, кто мог представить сколько труда и умения было потрачено на их изготовление. В подъезде, казалось никого не было ,а уши заложило от тишины липкой, сырой и ватной . Лишь слегка скрипела рама с остатками фанеры вместо стекла на пятом этаже. Я покурил глядя в квадрат лестничного пролёта, посмотрел на лифт висящий на ржаво коричневых тросах почти посередине пролёта , и полез по пожарной лестнице на чердак. Над моей головой гуляли грузные сизые топтуны -городские голуби,куда же от них денешься. Топали так, как будто кто-то скрёб огрызком проволоки по металлу крыши, а я тем временем слегка пригибаясь шёл наугад вдоль каких то труб пока не упёрся в стенку лифтовой камеры. И готов было уже повернуть назад, но тут моя нога попала в какую то полость, и я повалился на пыльный керамзитовый пол. Боли не было, только колено слега ударилось об угол мебельного ящика . Я попытался встать и инстинктивно схватился за какую то подпорку, раздался треск и рядом со мной рухнул приличный кусок, кажется фанеры, а может шифера. Из-за жуткого грохота, облака пыли и треска какой то рвущейся тряпки, я зажмурился и обхватил голову руками. Когда пыль осела, повторил попытку встать и тут же головой упёрся в висевший надо мной жуткий тряпичный кокон … Я брезгливо отряхнулся ,и дёрнуло же меня, в моих единственных парадно- выходных джинсах полезть в этот замшелый клоповник. Встав обнаружил , что первое ,что предстоит сделать, выбравшись отсюда - это нырять и отмокать в ванне часа два. А уж про мою одежду даже не хотелось думать совсем. Оказывается упав всего раз, я приобрёл вид вусмерть изгвазданного беспризорника из «республики шкид». Причём серые с рождения волосы покрылись ещё изрядным слоем плесневелой пыли и припудрились добрым слоем белёсой извёстки. Эту замечательную картину я увидел уже в метро, поняв почему мне, вроде не пенсионного возраста гражданину ,начали уступать место и слегка сторонясь отводили от меня глаза. Но это было потом, а сейчас, я выбравшись из ямы и слегка отряхнувшись, прозрел. Видно глаза попривыкли к темноте ,да и пыль почти осела . И самое удивительное - царапанье сизарей на крыше прекратилось . Благодаря оторванному углу оцинковки ,в чердак пробивался луч, такой волшебный луч, как показывают в старых приключенческих фильмах про разбойников или шпионов, которые фонариком или факелом освещают загадочную пещеру. Вот и мои детские мечты про приключения похоже сбывались прямо на глазах . Первое , я понял ,что упёрся ни в какую ни в стену, а это была лишь её искусная имитация. Отодвинув какой то щит измазанный цементом, я оказался в весьма уютной комнатке, напоминающей покои знаменитого сыщика или кабинета английского лорда. Нет головой вроде не ударялся ,а саднило лишь ушибленное колено , но вид вольтеровского кресла с ушами ,или как называют их на туманном Альбионе «кресло с крыльями» armchair with wings, мыслями перенёс меня через Ла манш в апартаменты миссис Хадсон. Подле кресла стоял чёрный ломберный стол грязно серого мышинного цвета с примотанными ржавой проволокой кабриольными ногами, с каким-то характерными восточными нотками. Вот интересная картина - стол и кресло настолько убиты, настолько измордованы и облеплены слоем грязи и шерстяной пыли , почти с палец, но ведь всё равно порода настолько королевская ,что если даже сие видение сравнивать с женщиной, и тут двух мнений быть не может… Прекрасное всегда прекрасно… Ведь как устроен человеческий глаз - достаточно, что бы тень упала на замазанное побелкой или запотевшее стекло, хватит и силуэта тени от изгиба бедра или мелькнувшую сквозь разрез щиколотку незнакомки, и через мгновение мозг дорисует всё недостающее и определит королеве, графине или замарашке принадлежит сей абрис. Да эта мебель была царских кровей, вот только каким ветром она оказалась на этом чердаке, на этот вопрос наверное не сможет ответить уже никто. Все мои мысли бились конечно не над вопросом, как она здесь оказалась, а совершено в ином направлени, а как столь незначительными силами сделать так ,чтобы этот мираж оказался в моей малогабаритной квартире . Мысли роились в голове ,и я решил ,главное не терять времени. Бегом за инструментом ,потом всё прямо здесь разобрать ,упаковать и главное стащить вниз и перевезти. А уже дома разбираться и решать свалившуюся на меня головоломку. Я тихонько задвинул щит и уже было направился в обратном направлении внимательно глядя себе под ноги ,не хотелось «наступить на грабли» во второй раз. И тут тупой не очень тяжёлый предмет ударил меня по лбу. Нет никакие искры из глаз не посыпались, напротив -удар был глухой и мягкий, как будто по лбу слегка приложили валенком. Я снова чихнул от пыли и со злостью уже хотел было сорвать ударивший меня кокон из тряпья, но быстро понял ,что не самое это простое дело. И тут до меня дошло, что в тряпках спрятан какой то свёрток. Пошарив рукой среди тряпок, я почувствовал, или мне почему-то показалось, что там голенище кирзового сапога . Ткань было насквозь пропитана пылью, и я уже сильно пожалел, что стал расправляться с этим коконом, им наверняка была заткнута какая то дыра. Возможно от назойливых голубей или ,чтобы та жердь ,которую я случайно вышиб ногой, не проткнула старый настил черновой крыши. Я ещё раз рванул посильней ,и тут уж дряхлая мешковина не выдержала ,и я чуть не рухнул на керамзитовый пол ещё раз. Пыль всё ещё стояла вокруг меня весьма плотным облаком, но сквозь неё было чётко видно , что в руках у меня находится футляр из дермантина. Да это был футляр похожий , на тот с каким наш сосед по коммунальной квартире отправлял своего Додика в музыкальную школу. Уж кто ,кто - но я то запомнил эту гадость на всю жизнь . Потому, что когда он оттуда возвращался, начинался последний круг ада. Обычно основательно поев и отдохнув, он начинал повторять, то чему его учили в районной музыкальной школе. Мне конечно виделось,что его умение могло пригодиться в любой области человеческой деятельности. А особенно по вытягиванию последних жил из живого человека. Но мне почему то казалось, что он не ходил, ни в какую, ни школу, где из нот учат составлять прекрасные звуки, а из этих звуков рождаются ласкающие ухо гармонии. Нет наверняка, после того как Давид закрывал входную дверь музыкальной школы, встречающие его там черти, проводили с ним занятия в кружке юных инквизиторов Петроградского района города Ленинграда. Едва он прикасался к смычку -молоко прокисало и на плите и в холодильнике, тараканы бросали свои прогулки даже по местам, куда натекло клубничное варенье, когда банка падала со стола. Да в щелях между досками пола, были буквально сталактиты из клубничной пенки, потому что тряпка не пролезала туда . Так вот бедные тараканы бросали свой десерт, и затыкая уши передними лапками с ужасом уносились в свои норы . Действительно меня в руках был футляр для оружия юного инквизитора . Наверняка те самые черти, которых достал похожий на Додика - юный Паганини, разорвали его на кусочки, а скрипку вместе с футляром запрятали так, как спрятали бы бутылку с джином по имени Хоттабыч. Первой мыслью ,посетившей меня, было запустить этим футляром об стену ,настолько были свежи те детские воспоминания, когда я лежал укутанный со всех сторон ватным одеялом, с температурой под сорок и хотя моя голова была под подушкой, но звуки ,которые сосед извлекал из своего дьявольского инструмента, убивали во мне даже надёжно ,спрятавшиеся в дупле зуба нервы, почище мышьяка. Хотелось заткнуть уши руками ,но руки были заняты, и чтобы освободить их пришлось всё таки постараться открыть этот дерматиновый чёртов чехол .Как ни странно ,ржавые скобы открылись так легко, как будто их смазывали только вчера. Внутри я увидел ту вещь , заставившую меня забыть и об мучителе из соседней комнаты, и о тех вынимающих душу звуках. Маленькая беззащитная и в тоже времени грациозная по форме скрипка лежала внутри слегка фиолетового сафьяна. Не знаю почему, я тут же затих и остолбенел. Нет я много ,чего видел сделанного из дерева, но видя изгибы и гармонию формы, я боялся прикоснуться к инструменту, который вместе с футляром только что, собирался превратить в щепки. Я поднёс скрипку ближе ,подул в щель и первое что выплыло из темноты щели - были буквы, которые меня повергли в полный ступор, да к моему изумлению с имени Антонио начиналась та самая, еле различимая надпись, что покоилась под пыльным одеялом нижней деки… Не знаю сколько я простоял, завороженно уставившись взглядом, в пыльную резную щель с еле различимыми латинскими буквами. Да сильно похоже на имя Антонио , хотя конечно последние три буквы я домыслил уже сам ,потому как в жутком полумраке чердака разглядеть, что либо наверняка было невозможно. На всякий случай я потряс скрипку и внутри послышался звук ,напоминающий биение обломка карандаша о стенки верхней и нижней деки . Обратный путь домой , я почти не запомнил ,врезалось в память ,как шарахались от меня люди .Ещё бы ,представляю ,да и сам бы небось косо смотрел на маляра перепачканного с ног до головы ,и с волосами обильно припудренными мелом и известью наподобие парика вельможи восемнадцатого века, да ещё вдобавок ,с замызганным дерматиновым скрипичным футляром . Уж на кого, кого , но ни на маляра, ни на музыканта в тот момент я похож не был. Любой, скорее всего, принял бы такого персонажа, за кого угодно, но только не за скрипача. В девяностые годы процентов десять «скрипачей» со «скрипками » наперевес, на самом деле работали киллерами, ибо более интеллигентного футляра, для какого нибудь самопала или калаша придумать было трудно. Дома, чтобы снова придти в себя, я почти полчаса стоял под душем, потом промолол кофе и сварив, выпил обжигаясь две чашки . Пил стоя на балконе, проглатывая каждый глоток вместе с дымом, уже не знаю по счёту какой сигареты . Дома никого не было ,я постелил на пол полиэтиленовую плёнку и мысленно помолившись , вооружённый пылесосом приступил. Руки слегка вибрировали, и когда почти вся грязь перекочевала в пылесос, моим глазам предстала картина, после которой, я закурил прямо в комнате ибо ноги мои не слушались, и я сел прямо перед верстаком . Да конечно я иногда любил работать дома . Одна из комнат у нас была разделена на две неравные половины - на место для житья, и для работы . В меньшей половине находилась моя мастерская, куда обычно приходил персико-рыжий Кузя -столярно сторожевой кот. Его интеллегентные повадки выдавали в нём не менее чем «графинское» происхождение, причём высокомерный взгляд и философская ухмылка, иногда даже меня настораживала . Мне порой казалось ,что ещё немного ,и он поправив лапой свои благородные усы, скажет — ну что вы сэр копаетесь в своих ветхих деревяшках, когда все приличные люди живут на проценты от средств вложенных в ост индийскую компанию. Но потом как обычно свысока, посмотрев на меня засыпал, урча под тёплой семидесятипятисвечовой лампой, свисающей со стены на подвижном параллелограмме. И вот когда скрипка предстала передо мной во всей своей беззащитной красе, я опять закурил пытаясь унять дрожь и пальцев и безостановочный душевный трепет. Успокоившись и собрав волю и терпение в кулак , начал из всех имеющихся в моём распоряжении резиновых трубок мастерить «пылеотсос» для внутреннего пространства деки. Минут десять пылесос добросовестно всасывал в себя ту гадость ,которая наполняла благородный ,хрупкий стан ,слегка облезшей музыкальной гостьи. Мотор издал протяжный вздох и затих, честно исполнив свой долг . Настала моя пора. Я снял со стены, старые, подаренные ещё моим учителем бинокуляры, вооружился специальным фонариком и подсветив щель с неописуемым волненьем опустил свой взор на загадочную надпись ... А там каллиграфическим почерком ,с ласкающими взор завитушками были выведены заветные буквы ,сумма которых взорвала мой, не готовый к подобным потрясениям мозг. Да там так и было написано Антонио Страдивариус . И дальше ещё немного чего, но уже менее крупным шрифтом . И пока я переваривал первые два слова и купался в софитах и прожекторах, и уже в мечтах давал бесконечные интервью и конечно же абонировал личный сейф в швейцарском банке . Но в то же самое время ,второе полушарие пыталось прогнать прочь какие то мелкие противные назойливые «закорючки»,которыми был написан противоположно другой финал . Финал, где не было места ни журналистам и интервью ,ни маленькому домику в швейцарской деревушке ,ни даже небольшой наволочки с наличными... Так и был положен конец всем моим мечтам и сладким слюнями ,скопившимися во во время тех неповторимых секунд, понадобившихся на прочтение этого имени -того имени ,которое само не хуже самой прекрасной музыки и иногда может волшебно вибрировать в воспалённом мозгу любителей лёгкого богатства. Да именно мелким шрифтом было изящно нацарапано ,что произведена эта скрипка в Германии в конце девятнадцатого века на«фабрике имени Страдивари» расположенной на улице такой то ,в таком то году... Не буду утомлять остальными подробностями про несостоявшуюся музыкальную паузу в моей профессиональной деятельности ,лишь скажу ,что не судьба была для меня в тот раз стать миллионером. Что то подобное продают сейчас на «Авито»

Реставратором мебели можно работать только в двух случаях: Первое если руки растут из правильного места и они по локоть золотые или если они выросли из места, где обычно заканчивается позвоночник и те руки не приспособлены даже к тому ,чтобы сделать самолётик из тетрадного листа в клеточку. Вы спросите, а что были и такие, то есть встречались реставраторы сумевшие выжить и получать деньги от заказчика за испорченную вконец вещь. И вы знаете встречались и думаю и сейчас не перевелись, а больше того к ним иногда запись на несколько лет вперёд. И знаете чем можно компенсировать отсутствие практических способностей, не буду тянуть время, а прямо и честно скажу помогает в этом наличие грамотно прилаженного к голове языка. И даже когда в глазах и на лбу заказчика загорается надпись «да за такую работу надо и руки с корнем вырвать и голову и всё остальное оторвать, чтобы не увеличивалось поголовье таких мастеров…» То и это ещё не конец ,а лишь сигнал для наступления на клиента причём наступление это бывает двух видов. Первое в качестве патоки и мёда, а второе затыкание клиента, который «всегда прав» на уровень плинтуса или ниже . Рассмотрим первый вариант- обычно когда морда лица заказчика недоуменно вытягивается, а нижняя челюсть опускается до уровня яремной ямки, то главное не пропустить момент и вставить главную фразу - вот наконец то я вижу человека так тонко разбирающегося в метафизических материях и таинстве процессов реставрации, а это даётся буквально единицам, это как музыкальный слух ,как чувство ритма. Вот видно сразу по лицу как вы проникли в структуру данного предмета, как почувствовали тектонику архитектуры и вибрацию струн души мастера, как ваш проникновенный взгляд ,в отличии простых смертных видит все оставленные якобы помарки и недочёты недополировки и небрежные неаккуратности, чтобы зримо увидеть и ощутить тот многовековой путь проделанной этой вещью сквозь годы и года и даже не побоюсь этого слова - столетия… . Вот сразу же видно ,что Вы не пошли тропой обычного обывателя и разглядели, как ненавязчиво и деликатно я подчеркнул трудную судьбу этого предмета не прикасаясь и не трогая обнажённые нервы, кровоточащие узлы этого кресла и не уничтожил нечеловеческую усталость этих подлокотников и кабриольных ножек, не стал измываться над просевшими и покалеченными пружинами и затягивать их в казарменный ряд стройных солдат, распрямивших свои плечи. Посмотрите как я, положивший на алтарь реставрации свои лучшие годы почти не прикасаясь к предмету вдохнул в него новую жизнь. И после таких слов не только гонорар но и премия обеспечена только так… А вот во втором случае,на неуспевшего открыть рот клиента и на его голову, и в его уши тотчас сыпятся специальные термины и даже груды таких слов. Типа - Вы что не понимаете ,что капиллярная адгезия альбуминовых кислот второго уровня и дискретная оторванность молекул рыбьего клея при взаимодействии в данном периоде обращения планет третичного вращения среди колец Сатурна не позволяют в данном тысячелетии прерывать молекулярные связи предыдущих наслоений не нарушая взаимодействия окислов шеллачного покрытия и дискенезийных связей нейролептических сатисфакций . Потому на данной стадии ,чтобы не привнести вред реставрируемому предмету Вы можете или заплатить двойную цену за продолжение процесса наблюдения и мониторинга за злокачественными дефектами или забрать предмет домой и получив скидку наблюдать за этими процессами сами, за каких то 500 долларов в месяц, переворачивая и ориентируя предмет под моим руководством в точном соответствии с моими рекомендациями, задав предмету азимут наклона обинально изменчивому магнитному полю и неугомонных вспышек на солнце. И выслушав подобную тираду, он начинает себя чувствовать дилетантом и сопляком вздумавшем судить в той области в которой могут разбираться лишь небожители или каста посвящённых, а не какой нибудь мальчишка из списка «Форбса».

История рассказанная моим другом и записанная мной с математической точностью. Ну сами знаете, все любят секреты. Даже если вспомнить детство,было такое, копали ямку, на дно ямки укладывали или цветочки или бабочку с бусинками и цветными кусочками фольги, а сверху стёклышко и потом землёй засыпали. И разравнивали да так,чтобы ни одна живая душа особенно из соседней группы твоего детского садика не нашла. Всё конечно хорошо, но вот только некоторые проносят любовь к секретам прямо через всю жизнь. И всё бы ничего, но иногда это становится слегка манией. И вот как то раз приходит к нам после выставки клиент, заказать копию испанского шкафа. Сделали мы ему шкаф, и он остался доволен, ни за что не отличить, до чего испанский шкаф получился. Прям аж до мозга и костей испанец, единственное фламенко не танцует и не разговаривает с каталонским диалектом. Короче поверил в наши руки заказчик заказал кресло, сделали и тоже понравилось. И вот как то приезжает он заходит, а я как раз книгу листал про двенадцать стульев. Увидел он её у меня и вдруг понизив голос до шёпота говорит, слушай, а можешь сделать такой секрет, чтоб ни рентген, ни вообще, ни одна собака не догадалась. Ну насчёт собак не знаю, но попробовать можно. А большого размера секрет то, - а он мне ну чтобы небольшой кулёчек гороху мог насыпать ... Неделю я ломал голову и придумал такую фишку, что Моссад бы мог месяц о стенку биться, вообщем фиг без стакана разгадаешь . И вот приехал он принимать работу, приехал не один, а в этот раз с охраной и со старикашкой божьим одуванчиком. Старик как уменьшенная копия Паганини, нос крючком седые тусклые длинные волосы и лицо серо землистого цвета, как будто с троекуровского полчаса назад откопали. Сначала клиент зашёл один принимать работу. Принял, понравилась сразу, а потом говорит ну а секрет, секрет то покажи. А потом вдруг передумал, достал мешочек замшевый с камешками какими-то и говорит, ты их сейчас спрячь, а я попробую сам найти. Отвернулся о, ну я ссыпал их куда надо поролончиком прижал и всё защёлкнул обратно. Поворачивайтесь говорю ищите ... Ну тут он только начал смотреть да ощупывать, да не успел толком,тут его мобильник застрекотал так интеллигентно, и кто- то ему что-то проскрипел, что он как-то сразу сник, но потом собрался и уже как бы на автомате всё проделал, первое раплатился, потом он вызвал гипнотизёра ( гипнотизёр злобный тщедушный старик с жуткими глазами, еле передвигал ноги)тот чего-то набубнил, и я забыл где секрет навсегда. А потом через неделю приехал и спрашивает, слушай а секрет то где, я ему какой секрет не помню никакого секрета. Он мне ну хватит Ваньку то валять, короче пытал он меня почти неделю, потом пугать начал, потом денег предлагал. Ну а мне то что, какой секрет, какие деньги. Да говорю сделали столик красивый весь из каких то детале, свинчивающийся. Ну и что, какие туда секреты можно запрятать, да в такую красоту вообще ничего спрятать нельзя ножки тонюсенькие, везде инкрустация. Короче две недели он мне мозги вынимал вместе со своими гориллами, ну а мне вспоминать нечего, в голове кроме таблицы умножения так ничего более ценного не обнаружилось. Через неделю приезжает он с гипнотизёром, но не с тем старикашкой, тот как потом оказалось спустя дней пять, отбыл навсегда в нематериальный мир. А новый хоть и в костюме дорогом и ботинках с двух цветов кожи скрипучих, кроме смеха никаких эмоций не вызывал, и вообще ничего не вызывал. Долго завывал он страшным голосом, но не проняло ... И намучившись, он сказал, что я вхожу в те самые жалкие два процента, которые вообще гипнозу не поддаются, а посему гонорар возвратить не сможет, ибо я человек форс-мажор, и вообще его серьёзные больные ждут. И тогда клиент не выдержал чуть не плача скомандовал пили, ломай к чёртовой матери, но достань оттуда камни. И пилил и пошинковал почти весь стол на кусочки, и уже начал думать, что у заказчика крыша поехала, но нет не поехала на месте камушки оказались,целёхонькие ,заботливо поролоном подоткнутые, чтобы не звенели. Столик конечно жалко , на выдохе был сделан - едва сдерживая слёзы пробурчал мой друг, наливая стакан по самую кромку... Тут я и говорю ему хватит заливать - то, если тебя загипнотизировал тот колдун ты вообще про ту историю как вспомнил, хватит своим то врать. Тут он мне говорит - можешь думать конечно что угодно, я поролон узнал, тот поролон оранжевый от импортной упаковки был, он у меня на верстаке лежал, я всегда им гумирку с инкрустации смывал. Как увидел так сразу и вспомнил всё, аж до мельчащих деталей ...

Заехал я как-то раз к своему знакомому резчику по делу. Хотя конечно каждый реставратор мебели сам в душе резчик по дереву. Да и не всегда вещи изготовленные давным давно, выполнены профессионалами высокого класса. Но уж если восстанавливаешь вещь дворцового интерьера, тут завсегда помощь требуется уникального резчика. И желательно не хуже, чем первой стамески Москвы, никак нельзя экономить, пока зарабатываешь себе имя. И должен сказать, что имя ты себе зарабатываешь всегда - всю жизнь, каждый Божий день до самой смерти. Чтобы не покраснел от стыда камень, на котором его потом начертают. Как любил говаривать мой учитель : -делай Мишенька хорошо, старайся, а плохо то оно само получится... Но вернусь к тому резчику, талант и его творения, и даже события происходившие вокруг него тянут на добротную листов на пятьсот формата А-4 книгу, но начну с маленькой зарисовки. Так про тот случай, которому я стал случайным свидетелем. Я тогда про завитки нужные мне, подробно так объяснил да рассказал, что вырезать надо было мне и уж собрался уходить . А тут мерс двери мастерской подпёр, и к нему заказчик весьма и весьма непростой входит. Ну я в другую комнату, где станки, чтобы не мешать. Но слышно то всё равно отменно. Попросил он мастера волка вырезать толи герб фамильный, толи ещё что-то, но не менее пафосное. Тут резчик то ему и назвал цену, вроде не сильно запредельную, ну уж точно никак не два конца. Ну думаю продешевил Ан нет - не понравилась цифирь, да пожелания. Мне даже как то неудобно стало ,начались торги, что даже у меня лоб вспотел от мысли жалостной. Да теперь понять нам предстояло неразумным, каково живётся горемыкам с гербами да замками. И водителя содержать и охрану круглосуточную, и прислугу, и ложу в театре, и яхту - список этот продолжался и продолжался и продолжался, и почти достиг толщины детской тетрадки в клеточку. Я уже начал подумывать, что можно продать из нашей квартиры, чтобы положить конец этим тягостным обстоятельствам. Надоело слушать как этот распоясавшийся, и даже не побоюсь этого слова - зажравшийся резчик не хотел проникнуться и сострадать. Давно бы мог приоткрыть глаза и войти в отчаяное положение бедного в смысле «богатого» человека. Но вот ведь бревно твёрдокаменное, не увидел и не оценил, как человек из последних сил тужится и тащит на себе, вплоть до того, что даже нитки на штиблетах ручной работы не выдерживают, а у часов швейцарских даже циферблат запотел от таких нечеловеческих усилий. Нет никакой жалости да сочувствия видать у резчиков, может конечно всё по тому, что по камню он сперва работал - вот селикоз души то и заработал поэтому. Но нет вроде через час всё нормально пошло - оттаяло каменное сердце резчика, стёк он потихоньку на линолеум, да и согласился ровно на одну пятую цены. Ну договорились и договорились, но только через недели две он отдал волка, водителю заказчика, и даже денег не взял. Крепко упаковал, побоялся что, кто-то ещё не дай бог раньше времени увидит. Волк правда с флюсом получился на пол-хари, так это от того, что его ученик бесплатно вырезал - тренировался . Да уж, отчаянный народ эти резчики

Я уж в прошлый раз решил, что писать надо покороче да поталантливей. Это завсегда мне ясно было, в классе, как раз напротив этих слов золотых, чуть ли не четыре года сидел - « Краткость мол сестра таланту”. Так и сидел супротив этой надписи важной,пока в кабинете по литературе ремонт не сделали и другой лозунг туда не приколотили. Конечно если короткими да яркими словами, роман или повесть, так в полстраницы легко уложиться можно. Только круг читателей слегка поуже станет, во-первых придётся на обложке написать,что роман этот затейливый для тех, чьи сердца предназначены для глагола ёмкого мужского, можно сказать. А всяким там любителям Бальзака какого Мопассанистого - лучше будет ушанку одеть и ухи то завязать на бантик суровый,чтоб барабанную перепонку не оцарапать, если залетит словечко какое не совсем круглое. Хотя наши то слова - они не для ушей каких с завитками розовыми, а слова правильные,те которые струны душевные рвут и кишки на свежий воздух из под печени или селезёнки какой, выдают прямо с сердцем в клочья изорванные. Наши то глаголы и прилагательные их на сухую слушать нельзя, их запивать надо, потому как из души вынуты из под самой телогрейки, да со слезами солёными. Наши люди просто бывают на телепатическом уровне апосля стакана лбами упрутся друг в дружку, только вздохнут или выдохнут в рукав без закуски, вот тебе и братья Карамазовы, только посильнее будет, потому как чувства не через бумагу,а прям через перегар трагический. Ну и я не буду эмоции на локоть наматывать да из тела живого жилы тянуть механизмом литературы своей драматической. Изложу историю кратко, но сильно. Резчик был у нас в мастерской - и не сказать ,чтоб уж красавец какой,но в армию например не взяли, потому как в военкомате народец не подготовленный был, так посмотрев только на физиономию сразу военный билет выдали,причём не лично,а под дверь подсунули. Ну один изо всех сил за ручку схватил,а свободной ногой в косяк упёрся,чтобы уж наверняка не заглянул призывник тот. А другой под дверь подсовывает и молвит мол, страна наша конвенцию подписала против использования всякого вредного оружия нечеловеческого, так что должно тебе на гражданке посидеть пока пакт этот не придёт команда нарушить. Ну я как есть,так и говорю, не сильно голивудской внешности был парень. Нет конечно и в Голливуде ужастики снимают, но чтоб прямо так без грима какого, наверняка побоялись бы. Ведь тогда бы пришлось не со зрителей деньги брать, а скорее наоборот, или загонять силком да дрынами. Но не про красоту сейчас я, да и бабы обычно меж собой - да будь хоть страшнее обезьяны лишь бы получку в дом да в уши чего или шубейку на мороз какую норковую. Ну тут то случай особый, жить горемычной было негде. И слюбился и смиловался резчик тот не сильно делонистый. Ну и любовь та конешно, не скажешь, что сильно джульетистая, но в получку и аванс помаду о его щёку вытирала молодая хозяйка. Но не пристало нам в щели, да в окна чужие, да под пододеяльник конвертистый. Свои брёвна в глазу передвигать следует, вообщем завидовать не надо чувствам горячим молодым. Да и не стал бы я про него, пускай мучает свои стамески в углу дальнем. Вот только как то раз приходит он на работу, а лицо такое, что уж на что мы привычные и то чуть под себя не сходили - вылитый асфальт цементно-чугунно свинцового оттенку серого колора. А губы дрожат и стамеска в руках дробь барабанную,как в кино, когда в барабан колотют при исполнении приговора смертного. Глядим парень совсем не в себе вовсе, того и гляди верёвку к потолку приладит. Спрашиваем - что мол да как,а он бедный только и промолвил - жена пропала,не пришла ни в ночь,ни под утро, не знаю что и делать. Старший то у нас не зверь какой саблезубый - отпустил парня домой на поиски. Даже мы все сильно разволновалисьда расстроились. А на завтра всё и разрешилось само. Приходит резчик наш розовый да веселый - улыбка довольная прям до ушей. И даже не дав нам опомниться радостно так - я дурак волновался, а она оказывается у зубного была. И у нас так прямо камень с души...

Внимание 18+(Произведение является художественным вымыслом.Может иметь включения нецензурной брани, Автор не преследует цель пропагандировать употребление алкоголя или деструктивный образ жизни. Книга предназначена исключительно для совершеннолетних читателей. Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.) У них конечно за границами нашими стыд да срам один, а всё остальное они потеряли совсем и навсегда . Да даже совести - молекулы паршивой не осталось у них, вплоть до того, что не знают они как она и выглядит . Распустились донельзя, во всех мыслимых немыслимых областях. У нас конечно тоже,гайки то подразвинтились последние годы, и теперь даже в детском саду знают откуда дети берутся. Я например времена застал , когда тайну эту и после свадьбы и то не всем рассказывали. Ибо берегли молодёжь от лишних знаний , да и не ко времени было думать про ерунду всякую , тем более коммунизм не совсем достроили и небывалый урожай недозасыпали в необъятные закрома родины. Они конечно бесстыдники буржуазные поднаторели, страсти, что под одеялом словами всякими и прилагательно- ласкательными обзывать гламуристо . Буквально за корешок книги той берёшься , а оттуда трусы ,да подвязки, да поцелуи с нежностями водопадом, а то и того похлеще чего. Да у них и слова с названиями всяких мест и выпуклостей давно придуманы были. У нас то книги подобные в школе не изучали ,так как и любви такой не предвиделось, чтоб рукам волю давать и всякие там поцелуи с закатыванием глаз … Да никогда и ни за что, уж что-что точно комсомольцам нужно было закатывать - так это трусы семейные, если у парней, или с начёсом если у комсомолок, когда реку вброд переходили . И само собой губы закатать, и про поцелуи до свадьбы забыть следовало до самой пенсии, раз и навсегда. А тем более после танцев каких рокэнролистых - да ни за что. А вот целоваться взасос у нас завсегда главный был -Леонид Ильич, он обычно и обнимал,аж до хруста и целовался так , что многие жёны первых лиц иностранцев импортных, попросту боялись отпускать из заграницы заграничной своих благоверных. Но даже если человек женился, прямо комсомольской свадьбой, с пододеяльниками и радиоприёмниками. Не всегда у человеков этих ,была возможность заняться тем , чем следовал , чтобы хотя бы продвинуться к тому, чтобы перестать платить налог за бездетность, коим облагали в СССР, даже вовсе неженатых людей. Да и как ему бедному даже новобрачному чувство своё проявить да выразить , если стены в хрущёвках такие , что не то что, скрип кровати с сеткой панцирной в соседнем подъезде слышно было, а даже щелчок выключателя через этаж, как выстрел отдавался. Но как не лютовали партийные органы и профсоюзы, всё одно кроме надоев и урожаев росло, чуть не сказал поголовье, на самом деле население и вопреки всему как сказано в библии плодилось и размножалось. И как то сами освоили процесс на зависть буржуям заморским . Конечно на собраниях то в основном обсуждали возникновение беременности через поцелуй или через танец какой вредный -типа твиста . Но после собрания , доставали выпить закусить и радиола с пластинками всегда под рукой ... Но не о том вовсе речь сейчас. А вот только случай приключился с секретаршей директора одной конторы , типа главка какого-то министерского. Шут его знает, это ведь подружка моего коллеги там работала, единственное, что вроде уж очень высокое учреждение, если у них сырокопчёную колбасу и чай, и кофе растворимый индийский, по шесть рублей, коричневая такая банка- почти каждый месяц в заказах давали. В то время то ксероксов то под рукой у секретарш то не было. Это был прибор особого контроля и учёта , комнату с такими приборами опечатывали и следили днём и ночью. А вот, чтобы документ какой напечатать или размножить , девушки специальные работали при начальниках или в отделах. На машинке пальчиками с утра до вечера по клавишам барабанили, как из пулемёта. А если надо было дублировать документ вставляли по два-три листа и через копирку множили за раз. Но вот дёрнула же нелёгкая ту самую подружку , которая там собственно и набивала отчёты да рапорты праздничные,и в красную папку складывала с надписью «на доклад». Да папка такая важная вся из себя, там даже герб был тиснён золотом ни хухры - мухры папочка. Вот и в тот день , всё у неё было как всегда ,сидела годовой отчёт барабанила, а между делом для себя кой чего, для себя, для подруги и один экземпляр для бизнеса, ну там всегда на духи на булавки; на туфельки у спекулянтов - получки разве хватит. Да ей то всего на три дня и дали халтуру перепечатать книгу заграничную со странным названием «камасутра». Она как начала печатать, сама как эта папка стала , ну в смысле цвета такого же. Но потом пообвыклась и давай страница за страницей через копирку сразу три экземпляра.А чтоб никто не увидел , готовые листочки ,прямо в папку нарядную ,прямиком под доклад с годовым отчётом. И так бодро у неё дело пошло . К концу дня почти всё и осилила , может тема вдохновила, может наоборот страх подстегнул . Но только ей оставалось уже сумочку собрать и сбегать в «дамскую комнату» . Ведь весь день не отрываясь от машинки просидела , а ей бедной ещё до Чертаново почти час пилить надо было. Прибегает она с туалета в машбюро , где и сидела и печатала, а папка то тю-тю, нету папки . Начальник сам забрал папку, его в министерство зачем то срочно дёрнули .Тут у неё ноги подкосились, губы задрожали и слёзы сами потекли оставляя чёрные дорожки от несмываемой «французской» туши. Как прошли выходные для неё вы даже представить себе не сможете ... Но самое ужасное , что в понедельник ей пришлось идти на работу. На работу она пришла первой, так как практически не спала всю предыдущую ночь, глаза были опухшие от недосыпа и пролитых в выходные слёз. Но прозвенел звонок и она целый день, путая клавиши,пыталась напечатать единственную страницу. Она вздрагивала от каждого скрипа и с ужасом ждала появления «самого». Но он не пришёл , не пришёл ни завтра ни на следующий день и даже через месяц . Да,он покинул этот мир,перед этим правда, оказавшись с инфарктом в больнице . Прошло уже много лет, а она всё вспоминала этот кошмар и строила версии , была ли она виновницей . А тот, что за то время, уже ейным мужем стал , всё подливал масла в огонь, рисуя , как трясли этими листочками перед физиономией начальника, то министр , то жена . А я, глядя на все эти муки адовы- так вообще другую версию выдвинул , да может сам мужик и сломался впополам, может решил попробовать, что-нибудь из индийской книги дома и не рассчитал сил...

Валера привык, что его зовут, когда кому-нибудь что-нибудь нужно. Принести воды. Подшить воротничок. Найти ремень, который лежит под рукой у хозяина. После отбоя вымыть пол, уже вымытый перед отбоем. Он служил четвёртый месяц, был неловок, краснел, когда над ним смеялись, и никак не мог запомнить, кому можно отвечать, а перед кем лучше молчать. Его собственное имя здесь постепенно превратилось в короткое, пренебрежительное «Валер». Только в письмах он ещё был Валерой. «Валера, ты там кушай», — писала мать. Он улыбался над этим «кушай», торопливо оглядывался и убирал письмо. Служили они на точке. Лес, дорога, проволока, низкие здания. В мороз над котельной стоял дым, у казармы скрипел снег. По вечерам из столовой несли пустые бачки, и их позвякивание далеко разносилось в темноте. Главное находилось под землёй. В глубокой бетонной шахте стояла стратегическая ракета. На занятиях о ней говорили с особой строгостью. Показывали схемы, заставляли повторять инструкции, объясняли, почему здесь нельзя ошибаться. Потом занятия заканчивались. Люди шли обедать, ругались из-за нарядов, считали дни до демобилизации. К огромной силе под ногами постепенно привыкли. * Спирт начали сливать понемногу. Сначала боялись. Потом привыкли и к этому. Один работал, второй светил, третий стоял у двери. Уходя, всё протирали, ставили на место, доливали воду. Система продолжала работать, и это казалось лучшим доказательством того, что ничего страшного они не делают. Первый раз выпили с опаской. В следующий — уже со смехом. Валера однажды увидел. Его заметили раньше, чем он успел отойти. — Потерял чего? — Никак нет. — Вот и иди. Он ушёл. Ночью его разбудили и спросили, не хочет ли он чего-нибудь кому-нибудь рассказать. Валера сказал, что не хочет. Ему объяснили, как правильно не хотеть. * Первая лампа загорелась перед обедом. Дежурный вызвал техника. Пока тот шёл, загорелась вторая. Техник проверил показания, потом проверил ещё раз и попросил вызвать начальника. Он сказал это обыкновенным голосом, но дежурный почему-то сразу потянулся к прямой связи. В командном пункте стало тесно. Звонили аппараты. Требовали цифры, повторяли цифры. Кто-то спорил, что такого быть не может. Температура росла, пока спорили. Молодой майор стоял у журнала обслуживания. На точке он появился недавно. Приехал из академии, привёз книги и неудобную привычку спрашивать, почему делают именно так. Ему отвечали: — До вас работало. Теперь он перелистывал журнал и смотрел на подписи. — Пробу возьмите. Начальник объекта раздражённо повернулся: — У нас времени нет. — Поэтому сейчас. Пробу принесли. Майор выслушал результат и несколько секунд молчал. Потом спросил, кто имел доступ. В дверях стоял старослужащий. Ещё минуту назад он заглядывал в помещение с любопытством, теперь смотрел на майора неподвижно, прижав руки к бёдрам. — Кто? — повторил майор. Солдат сглотнул. * Впоследствии рассказывали, будто майор сразу всё понял и точно знал, что нужно делать. Но он звонил, сверялся со схемой, задавал вопросы, на которые ему не могли уверенно ответить. Дважды возвращался к одному месту в документации. Один раз так резко захлопнул папку, что все обернулись. Рабочая жидкость оказалась разбавлена почти до воды. Система, от которой зависел температурный режим, уже не справлялась. Требовалось добраться до неё, восстановить работу, заменить испорченную жидкость. До нужного места ещё можно было дойти. Но внизу уже было слишком горячо. — Сверху не получится, — сказал техник. — Знаю. Майор ещё раз посмотрел на показания. Потом снял фуражку и положил на край стола. — Пойду вниз. * Солдат построили возле входа. Валера стоял во второй шеренге. Его сняли с работы, ворот остался расстёгнутым, и холод забирался за рубаху. Он видел затылки впереди, пар от дыхания, мокрый след на виске майора. — Я спускаюсь в шахту, — сказал тот. — Нужен помощник. Никто не ответил. Майор обвёл строй взглядом. — Условия тяжёлые. Опасность есть. Обещать, что выйдем, не могу. Валера перестал чувствовать холод за воротом. — Доброволец нужен. Тишина затянулась. Кто-то в первой шеренге кашлянул и сразу смолк. Возле котельной хлопнула дверь. Валера услышал, как на крыше сдвинулся снег. Майор стоял и ждал. Валера посмотрел на него и вдруг понял: он тоже боится. До этой минуты казалось, что офицеры знают что-то такое, чего не знают солдаты, и поэтому с ними ничего не случается. Но майор вытер ладонью лоб. Потом посмотрел на свою мокрую руку и опустил её. Валера вышел из второй шеренги. Сосед придержал его за рукав. Он осторожно высвободился. — Я пойду. Майор спросил фамилию. Потом — сколько служит. — Четвёртый месяц. Тот помолчал. — Подумай. Валера уже думал. О том, что будет страшно. О том, что хочется остаться здесь. О том, что сейчас майор снова повернётся к строю и будет ждать, а все опять станут смотреть ему куда-нибудь за плечо. — Я пойду, товарищ майор. * Тех, кто не был нужен на постах, приказали вывезти. К казарме подогнали ГАЗ-66. В кузов полезли молча, тесно прижимаясь друг к другу. Сначала садились на скамейки, потом стояли между коленями сидящих. Последних втаскивали за руки. Кто-то уронил шапку, спрыгнул, поднял и уже не мог забраться обратно: пришлось раздвигаться всем кузовом. Один из старослужащих не находил места для ног. — Подвинься, — сказал он. Ему не ответили. Он повторил громче и вдруг сорвался: — Да подвинься ты! Люди потеснились. Водитель оглянулся на набитый кузов. Офицер махнул рукой. Машина тронулась. Стоявшие у заднего борта вцепились друг в друга. На повороте кому-то стало больно, но он только коротко выругался. ГАЗ-66 ушёл за деревья. Мотор ещё долго было слышно. Валера смотрел ему вслед, пока майор не позвал: — Идём. * На точке остались дежурная смена, связисты, медик и несколько человек у входа в шахту. Без остальных стало непривычно просторно. Кто-то закрыл дверь казармы. В столовой остались накрытые столы. Майор проверял снаряжение Валеры и всё время с ним разговаривал. — Откуда ты? Валера назвал город. — До армии работал? — На заводе. Учеником. — А по имени? Он поднял голову. — Валерий. — Я Михаил Андреевич. Валера растерялся. Майор подтянул застёжку. — Внизу не поймёшь — переспроси. Станет плохо — сразу скажи. Не терпи молча. — Так точно. — Это особенно запомни. У входа развернули пожарный рукав. Державший его солдат оглянулся на майора. — Давай. Струя ударила Валеру в грудь. Он пошатнулся, хватая ртом воздух; вода хлынула за ворот, обожгла холодом живот, потекла по ногам. Намокшая гимнастёрка прилипла к телу. Когда струю подняли к плечам, он зажмурился и отвернул лицо, но вода всё равно забралась в рот, в нос, за уши. — Повернись! Он повернулся. Под напором пришлось расставить ноги. Сапоги наполнились, стали чужими и тяжёлыми. Рядом стоял майор. Вцепившись в перила, он подставлял струе спину. Мокрые волосы легли на лоб; когда воду отвели, он некоторое время не мог открыть глаза. Валера дрожал так сильно, что зубы стучали. Ему хотелось, чтобы скорее разрешили спускаться, — только бы укрыться от ветра. Позднее он вспоминал это желание с ужасом. * Жар встретил их ещё на лестнице. Сперва Валере показалось, что он открыл дверцу котельной. Только дверцы не было: горячий воздух окружал его со всех сторон, лез за мокрый ворот, грел лицо, забирался в рукава. Он спустился ещё на несколько ступеней. Холодная одежда быстро перестала холодить. Валера прижался щекой к плечу, надеясь найти там хоть немного прохлады. Ткань была уже тёплой. Ниже стало трудно дышать. Он попробовал вдохнуть глубже и закашлялся. Воздух царапнул горло. Пришлось остановиться, вцепившись в лестницу; майор снизу поднял голову и ждал, пока кашель отпустит. Валера кивнул ему. Майор не двинулся. — Можешь? — Могу. Сказанное слово ободрало рот. Он сглотнул. Слюны почти не было. Ракета возникла рядом огромной тусклой стеной. Валера невольно прижался к лестнице. До этого она существовала для него в объяснениях, на схемах, в строгих словах офицеров. Теперь оказалась настоящей, непомерно большой и такой близкой, что хотелось отвернуться. Он посмотрел на руки майора. Тот спускался. Валера двинулся следом. * В лесу машина остановилась там, где дорогу пересекала старая просека. Людям велели выйти и держаться возле кузова. Никто не спрашивал, сколько ждать. Солдаты стояли между деревьями. Ветки были неподвижны. Один попытался закурить, но спичка сломалась; он достал другую, поглядел на неё и убрал коробок. Точка отсюда не просматривалась. Это оказалось страшнее всего. Пока видели здания, можно было замечать движение, ждать, что кто-нибудь выйдет, махнёт рукой. Теперь перед ними стоял лес, и всё, что происходило за ним, приходилось представлять. — Далеко отъехали? — спросил кто-то. Ему ответили: — Не знаю. Тот, кто стоял у двери, пока сливали спирт, сел на пенёк. Снял шапку, сразу надел обратно. Рядом разговаривали шёпотом. Он прислушался. — …иже еси… — Чего? — Ничего. Солдат отвернулся. Он помнил бабушкин голос, но не мог вспомнить слова после первых. Бабушка шептала их перед сном, когда он был маленький. Позже он смеялся над ней и объяснял, что Бога нет. Теперь стоял в лесу и мучительно искал продолжение. Не нашёл. Сказал про себя: «Пусть выйдут». Посмотрел на людей возле машины, испугавшись, что произнёс вслух. Никто на него не смотрел. * На рабочей площадке жар уже нельзя было отделить от собственного тела. Он давил на лицо, проникал под одежду. Валера чувствовал каждую складку гимнастёрки: на сгибах локтей, под мышками, возле пояса ткань тёрла так, словно её пропитали чем-то едким. Майор показал, куда встать. Валера обхватил тяжёлый рукав, упёрся ногами. Через минуту захотелось пить. Вода вытеснила всё остальное. Он вспомнил кран возле умывальника, сколотый край эмалированной кружки, струю, которую утром долго пропускал, прежде чем умыться. Тогда вода показалась ему слишком холодной. Теперь он не мог перестать о ней думать. Язык распух и стал шершавым, как рашпиль. Стоило провести им по нёбу, и казалось, что во рту сдирается кожа. Губы липли к зубам. Валера попытался смочить их — стало ещё хуже. — Как ты? — спросил майор. Он хотел сказать: нормально. Получился хрип. Майор приблизил лицо. По его щеке стекала капля. Задержалась у подбородка и упала Валере на запястье. Горячая. * В командном пункте техник следил за стрелкой. Начальник держал телефонную трубку, хотя разговор давно закончился. Связист подзывал майора. Из шахты отвечали. Ещё отвечали. Возле стены сидел капитан, которому через месяц предстоял отпуск. Он представлял, как придёт домой раньше обещанного и жена, открыв дверь, сперва рассердится: почему не дал телеграмму, ничего не приготовлено. Эту минуту он столько раз прокручивал в голове, что знал даже, в каком платье она будет. Теперь лицо жены всё время заслоняла шахта. Капитан наклонился, будто поправляя сапог, и прижал кулак ко рту. «Господи». Он никогда не обращался так ни к кому. Даже слова этого не любил, говорил «чёрт» или «ну что ж ты». «Господи, вытащи их». Потом ему стало стыдно: вытаскивать должны были люди, здесь, наверху, и он сам. Капитан поднялся и подошёл к связи. — Слышно? Связист кивнул. Он тоже о ком-то думал. Большим пальцем тёр обручальное кольцо, поворачивал его на руке, снова тёр. * У Валеры начала болеть кожа. Сначала лицо — лоб, скулы, уши. Он чувствовал, как туго натягивается кожа возле глаз; хотелось зажмуриться, но тогда терялись руки майора, а смотреть нужно было на них. Шея горела под воротником. Он дёрнул плечом, пытаясь оттянуть мокрую ткань. На мгновение стало легче, затем жар добрался до открытого места, и Валера поспешно прижал подбородок. Казалось, кожа больше не выдержит. Ещё чуть-чуть — и лопнет на скулах, на костяшках пальцев, везде, где натянута поверх кости. Он посмотрел на руки. Они держали. Это удивило его: руки могли продолжать работу, когда всё остальное уже просило прекратить. Майор что-то сказал. Валера увидел движение губ, но не разобрал слов. — Не слышу. Тот повторил возле самого уха. Валера сделал, как велено. Потом работа остановилась. Что-то не шло. Майор менял положение, снова пробовал, отступал, проверял. Валера слышал его дыхание. Сверху спросили, что у них. — Работаем. Майор сказал это сердито. Валера обрадовался злости в его голосе. Значит, тот ещё может сердиться. * В лесу солдат достал из нагрудного кармана фотографию. На ней маленькая девочка стояла у табуретки, держась за край обеими руками. Он не посмотрел на неё. Только убедился, что фотография здесь, и засунул обратно. Другой вспоминал мать у автобусной остановки. Как она бежала рядом, когда автобус уже тронулся. Он тогда отвернулся: стеснялся перед остальными призывниками. Теперь всё хотел повернуть голову. Кто-то шевелил губами. Никто не смеялся. Водитель сидел за рулём с открытой дверцей. Ключ оставался в замке. Он несколько раз наклонялся к нему, словно собирался завести мотор, но тут же выпрямлялся. Ехать было некуда. * Внизу время исчезло. Оставались отдельные вещи: край площадки под сапогом, плечо майора, тёмный круг перед глазами, который медленно рос и заслонял свет. Валера моргнул. Круг не уходил. Он испугался, что сейчас разожмёт руки, даже не заметив этого, и перехватил рукав повыше. Ладони скользнули. Он сжал сильнее. — Скажешь, если плохо, — донёсся голос майора. Нужно было сказать. Он ведь обещал. Но для ответа требовалось вдохнуть, а каждый вдох словно обжигал горло изнутри. Валера только повернул голову. Майор посмотрел на него и сразу оказался рядом. — На меня обопрись. Валера почувствовал плечо под своим плечом. Некоторое время они держали вместе. С майора капало на металлический настил. Он тяжело дышал, и между вдохами у него вырывался короткий сухой звук. Валера понял, что тот пытается сглотнуть. Ему стало страшно по-новому. До этой минуты он всё ещё верил: майор знает, сколько человек может выдержать, и остановится вовремя. Теперь майор тоже держался из последних сил. Сверху снова спросили, что происходит. Майор ответил не сразу. Валера смотрел на его рот. Ждал вместе с теми, наверху. — Работаем. Одно слово. Потом майор осторожно высвободился и снова наклонился к узлу. Валера остался держать. Он уже не думал о ракете. Не представлял взрыва, не вспоминал дом. Всё огромное сузилось до одного усилия: не разжать пальцы раньше, чем скажут. * В командном пункте никто не заметил, как начальник поставил трубку на место. Он стоял позади техника, смотрел через его плечо. Стрелка перестала подниматься. Слишком долго оставалась неподвижной. — Что там? — спросил начальник. Техник поднял руку, прося не мешать. Ещё несколько секунд. — Вниз, — сказал он. Никто не двинулся. Он проверил другой прибор. — Снижается, товарищ полковник. Капитан у стены закрыл глаза. Потом открыл и быстро, неловко провёл ладонью по лицу. * Внизу майор поднял голову. Прислушался. Что-то проверил ещё раз. — Получилось. Валера продолжал держать. — Валера. Всё. Теперь отпускай. Он слышал. Но пальцы не разгибались. Майору пришлось снимать их по одному. * Обратную дорогу Валера запомнил плохо. Перед глазами двигался сапог майора. Иногда останавливался, и тогда Валера тоже замирал, прижавшись лбом к мокрому рукаву. Наверху майор выбрался первым. Его подхватили, но он повернулся к люку. Валера никак не мог перенести ногу через край. Смотрел на сапог с удивлением, словно тот принадлежал другому человеку. Майор ухватил его под мышки. Помогли ещё двое. На мгновение Валере показалось, что сейчас разорвётся кожа на плечах. Потом он оказался на земле. По лицу прошёл холодный воздух. Валера судорожно вдохнул и закашлялся, но всё равно пытался вдохнуть ещё. Кто-то расстёгивал ему ворот. Кто-то велел не поднимать голову. Над ним было небо. Серое, низкое, с тонкой светлой полосой возле леса. Он разглядывал его, пока из глаз текли слёзы. Рядом опустился майор. — Всё, Валера. Он хотел спросить, точно ли всё, но не смог пошевелить языком. Майор понял. — Точно. Валера закрыл глаза. Из пожарного рукава неподалёку ещё текла вода. Она журчала по бетону, уходила в водосток. Он слушал её и не мог поверить, что совсем недавно от неё хотелось спрятаться. * За людьми послали машину. Когда ГАЗ-66 вернулся, солдаты не сразу стали вылезать. Смотрели из кузова на целые здания, на дым над котельной, на людей возле входа. Будто надо было убедиться. Потом один спрыгнул. За ним остальные. Старослужащий с помятой шеей подошёл к казарме, остановился перед ступеньками и сел прямо на снег. Ему велели подняться. Он поднялся. * Было следствие. Выяснили, кто сливал, кто доливал воду, кто стоял у двери. Подняли журналы, проверили подписи. Валеру спрашивали, почему не доложил, когда увидел. Он молчал. Следователь повторил вопрос. Майор, сидевший у стены, сказал: — Он слышал. Валера провёл пальцем по краю стола. — Боялся, — ответил он. Следователь записал. *** После госпиталя Валера вернулся в казарму. Его койка стояла на прежнем месте. На тумбочке лежало письмо. Он сел, долго вскрывал конверт: кожа на пальцах ещё плохо слушалась. Мать писала, что выпал первый снег, что сосед починил калитку, что она получила его прежнее письмо и теперь спокойна. «Ты там кушай, Валера». Он перечитал эту строку. Потом взял бумагу. В казарме разговаривали, кто-то смеялся, звякнула о кружку ложка. Обыкновенный вечер. Валера написал: «Здравствуй, мама. У меня всё хорошо». Посидел, глядя на написанное. За окном проехал грузовик. Валера поднял голову, проводил звук глазами, потом вернулся к письму. «Ты только не волнуйся». В кабинете неподалёку майор тоже писал домой. Начал привычным: здоров, служба идёт нормально. Потом зачеркнул несколько слов и спросил, не болеет ли дочка, носит ли варежки, починили ли замок на двери. Он долго сидел над последней строкой. Наконец дописал: «Если сможешь, позвони мне завтра. Просто хочу услышать вас». За лесом загорались окна посёлка. Люди возвращались с работы, ставили чайники, звали детей домой. Кто-то сердился из-за пустяка. Кто-то не успел на автобус. Никто из них не знал, как долго в тот день солдаты стояли между деревьями, стараясь вспомнить слова, которым их когда-то учили бабушки. Художественный рассказ по устному сюжету. Документальное подтверждение конкретного эпизода не установлено.

В тот вечер Наоко позвонила ему из аптеки. — Ты можешь сейчас говорить? Кэндзи смотрел на раскрытую ведомость. За окном финансового отдела темнело; в стекле отражались его лицо, лампа и рука, прижавшая лист к столу. — Могу. Она помолчала. — Только не отвечай сразу. Ладно? Он отпустил бумагу. Когда Наоко сказала, что у них будет ребёнок, он встал, хотя в кабинете никого не было. — Кэндзи? Он хотел ответить, но почему-то не хватало воздуха. Внизу, далеко под окном, поезд вышел из-за здания и медленно потянулся вдоль реки. В освещённых окнах стояли люди. — Я приеду, — сказал он. — Ты рад? — Очень. — Тогда скажи ещё раз. Он повторил. После разговора долго держал телефон у лица. Потом посмотрел на ведомость. Под разрешением на перевод денег стояла подпись её отца. * Его назначили исполняющим обязанности руководителя отдела слишком рано. Так считали почти все, кроме тех, кто подписал приказ. В университете Кэндзи создал метод проверки финансовых связей, который корпорация сначала приобрела, а затем предложила автору работу. Первую серьёзную ошибку он нашёл через неделю. Через три месяца ему дали кабинет и доступ к архиву. Он работал вечерами, стараясь оправдать доверие. Сперва это была небольшая странность: фирма получала деньги за консультации, но результаты консультаций нигде не сохранялись. Кэндзи запросил приложения. Ему принесли другие документы. Он нашёл ещё один перевод. Потом увидел фамилию человека, которому принадлежала фирма. Брат отца Наоко. До её звонка он ещё позволял себе думать, что чего-то не понимает. После звонка ему стало необходимо не понимать. * Наоко ждала у станции под прозрачным зонтом. Дождь кончился, но она всё ещё держала его раскрытым. Увидев Кэндзи, шагнула навстречу и сразу заговорила — быстро, сбиваясь, с той виноватой улыбкой, которая появлялась у неё, когда радость казалась слишком большой. Он обнял её. Она замолчала и прижалась лицом к его пальто. — У тебя сердце стучит. — Бежал. Он не бежал. Наоко отстранилась, посмотрела на него. — Отец будет счастлив. Кэндзи почувствовал её ладони у себя на груди. — Ты думаешь? — Он уже полгода спрашивает, чего мы ждём. Она засмеялась. Кэндзи наклонился подобрать зонт, хотя тот не падал. * В воскресенье они приехали к её родителям. Дом стоял на тихой улице. В саду рос клён, и листья, недавно ещё зелёные, теперь темнели по краям. Возле порога несколько прилипли к мокрому камню. Отец Наоко вышел встречать их с маленькой метлой в руке. — Всё равно к вечеру нанесёт, — сказала дочь. — До вечера пусть будет чисто. Он улыбнулся Кэндзи и отступил, пропуская в дом. Раньше Кэндзи нравилось здесь бывать. Нравилось, что Наоко сразу становилась немного другой: громче отвечала матери, ела из отцовской тарелки, могла уснуть после обеда, положив голову ему на колени. В этот раз он всё время замечал вещи. Новую кухню. Часы на отцовском запястье. Фотографию семьи возле европейского собора. Ему было стыдно за собственный взгляд, и он не мог его остановить. * За обедом Наоко сообщила новость. Мать закрыла рот ладонью. Отец переспросил, хотя услышал прекрасно. Потом поднялся, достал из шкафа другой чай и долго возился с коробкой, не поворачиваясь. Наоко посмотрела на Кэндзи сияющими глазами. Он улыбнулся. Вскоре женщины ушли на кухню. Оттуда доносились приглушённые голоса, звон посуды, смех. Отец сидел напротив. — Вы плохо спите, — сказал он. — Много работы. — Архивы? Кэндзи поднял глаза. Старик смотрел на его руки. — Я хотел бы обсудить несколько платежей. На кухне Наоко что-то уронила. Мать вскрикнула, потом обе рассмеялись. Отец закрыл глаза. Всего на мгновение. — Не сегодня, — сказал он. * Через два дня они встретились в маленьком кафе, где никого не было, кроме хозяйки и мужчины, читавшего газету. Кэндзи принёс копии. Отец Наоко не стал их брать. — Сколько вы нашли? Кэндзи назвал сумму. Старик провёл рукой по лбу. — Это началось раньше. Он говорил о долгах брата, о первой помощи, которую собирался вернуть, о необходимости провести следующий платёж, чтобы объяснить предыдущий. В его рассказе каждый шаг казался ещё поправимым; только вместе они уже никуда не вели. Кэндзи слушал. Часть его с жадностью искала оправдание. Если бы старик сказал о тяжёлой болезни, об угрозе, о чужой жизни, которую нужно было спасти, — Кэндзи, возможно, ухватился бы за это. Но тот сказал: — Я всё думал, что успею закрыть. К столу подошла хозяйка, спросила, подлить ли чай. Оба кивнули. Пока она наливала, Кэндзи смотрел, как дрожит на поверхности свет. — Наоко не знает, — сказал отец, когда хозяйка ушла. Кэндзи промолчал. — Она вам сказала про ребёнка? — Да. Старик впервые посмотрел прямо ему в лицо. — Дайте мне месяц. * Месяца не было. В пятницу Кэндзи должен был подписать заключение по проверке отдела. В нём требовалось указать, обнаружены ли существенные нарушения. Он открыл документ. Написал первую фразу. Стер. В коридоре погасла половина света. Уборщица остановилась у двери, увидела его и пошла дальше. Наоко прислала фотографию маленькой белой вещи на своей ладони. «Не удержалась. Рано ещё, да?» Он увеличил изображение. Потом положил телефон экраном вниз. Ночью начался ветер. Дождь бил в окно так мелко и часто, будто кто-то снаружи рассыпал по стеклу сухие зёрна. Кэндзи ещё раз перечитал отчёт. Внизу страницы оставалось место для его подписи. * Он пришёл к Наоко без предупреждения. Она открыла в домашних носках, с полотенцем на плече. — Ты мокрый. Потянулась расстегнуть ему пальто. Он удержал её руки. Она сразу перестала улыбаться. Кэндзи рассказал не всё — сначала только о переводах, потом о фирме, о родстве, о разговоре с отцом. Наоко отошла к столу. На плите закипал суп. Крышка тихо постукивала. — Он признался? — спросила она. — Да. — Ты уверен, что понял его? — Наоко. Она вздрогнула. Он никогда прежде не произносил её имени таким голосом. — Прости, — сказал он. Она выключила плиту. В комнате сразу стало очень тихо. — Что теперь будет? — Проверка. Возможно, дело. — А если он вернёт? Кэндзи молчал. Наоко повернулась. — Я спрашиваю. Если вернёт? — Это не отменит того, что произошло. Она медленно опустилась на стул. Он подошёл, хотел сесть рядом, но она положила ладонь на соседнее сиденье — не отталкивая, словно придерживала его для кого-то ещё. Кэндзи остался стоять. — Ты уже передал документы? — Нет. Она подняла голову. На её лице появилась надежда, и он увидел её прежде, чем успел защититься. — В пятницу я должен… Наоко убрала ладонь со стула. — Понимаю. Она сказала это так быстро, что стало ясно: больше спрашивать не будет. * В пятницу он подписал отчёт. Рука дрогнула только в конце. Последняя черта вышла длиннее обычного. Он отправил документ, встал и подошёл к окну. Внизу рабочий сгребал листья вдоль тротуара. Ветер поднимал их с другого края и относил обратно. Рабочий переждал порыв, опершись на метлу. Кэндзи смотрел, пока тот снова не принялся за дело. * Наоко перестала звонить первой. Она отвечала на сообщения, сообщила дату следующего осмотра, спросила, не осталось ли у него её тёплого шарфа. Шарф был у него. Он привёз его вечером. Дверь открыла мать Наоко. За несколько недель она словно стала ниже ростом. — Заходите. Он покачал головой. Из комнаты вышла Наоко. Увидев его, остановилась в коридоре. Живот ещё почти не был заметен, но она уже придерживала рукой свободную ткань платья. Кэндзи протянул шарф. — Ты могла бы сказать, чтобы я приехал с вами к врачу. — Могла. — Я хочу быть рядом. Наоко смотрела на него. — Я знаю. За её спиной отец кашлянул, и она невольно обернулась. Этого движения оказалось достаточно. Кэндзи кивнул, хотя никто ни о чём его не просил. * Позднее она согласилась встретиться в родительском доме. Отец был у адвоката. Мать ушла за покупками. В саду почти не осталось листьев. Наоко приготовила чай. Села напротив, осторожно опустив чашку обеими руками. Кэндзи хотел сказать, что готов ждать. Что любит её. Что ребёнок ни в чём не виноват. Но все эти слова уже казались ответами на просьбы, которых она не произносила. — Ты ненавидишь меня? — спросил он. Наоко долго смотрела в чашку. — Я всё время хочу тебе позвонить. Он подался вперёд. Она закрыла глаза. — Когда страшно. Когда мать плачет. Когда отец сидит в темноте и думает, что мы не видим. Я беру телефон, чтобы рассказать тебе… Она не закончила. Кэндзи положил руку на стол. Наоко посмотрела на неё, и на мгновение ему показалось, что она сейчас придвинется, как прежде. В прихожей ударила дверь. Они оба вздрогнули. Ветер распахнул её и рвался в дом; по полу зашуршали сухие листья. Кэндзи вскочил, придержал створку. Наоко подошла медленно, встала по другую сторону. Какой-то жёлтый лист зацепился у порога и бился о дерево. Кэндзи наклонился подобрать его. Когда выпрямился, Наоко плакала. Беззвучно, не закрывая лица, словно больше не имело смысла скрывать это от него. Он обнял её. Она прижалась сразу — так сильно, что он почувствовал её живот. Некоторое время они стояли у открытой двери. Ветер трепал край его пальто, холодил её босые щиколотки. — Закрой, — прошептала она. Он потянулся к ручке. Наоко не отпускала. И он ещё несколько секунд держал её, прежде чем понял: дверь придётся закрыть снаружи. *** Ребёнок родился в ноябре. Сообщение пришло в шесть сорок восемь утра. «Мальчик. Мы здоровы». Кэндзи сидел на краю кровати и перечитывал эти четыре слова. Потом появилась фотография. Маленькое сморщенное лицо. Закрытые глаза. Кулак возле щеки. Он коснулся экрана. Написал: «Можно приехать?» Наоко ответила не сразу. За окном пошёл первый снег. Он таял, не долетая до тротуара. Телефон наконец засветился. «Да. После двух». Он открыл её номер. Хотел услышать голос, сказать: «Наш сын», — и услышать, как она повторит: «Наш». Но в сообщении стояло: «После двух». Кэндзи положил телефон и продолжил одеваться.