О ремесле. История старого орехового кресла, которому повезло попасть в руки бережного реставратора.
В своё первое утро я пах ореховым деревом и горячим клеем.
За окном мастерской ещё было темно. Человек, который меня сделал, провёл ладонью по моему подлокотнику, задержался на изгибе и что-то снял острым краем инструмента — совсем немного, тоньше опавшего лепестка.
Потом провёл ещё раз.
Я тогда не понимал, чего он добивается. Теперь знаю: руке должно быть хорошо.
С тех пор на мне сидели люди, имён которых уже никто не произносит.
Один, прежде чем опуститься в кресло, всегда поправлял фалды. Другая садилась боком, подобрав ноги, хотя ей запрещали. Она читала при свече и, дойдя до особенно тревожного места, щипала пальцами край моего подлокотника. Под большим пальцем у неё было маленькое колечко.
След от него остался.
В этом доме меня считали строгим креслом. Между тем именно на мне однажды стояли вверх ногами.
Мальчик был уверен, что взрослые не вернутся до обеда. Взрослые вернулись раньше. Он поспешил соскочить, задел каблуком резьбу и отколол крошечный завиток.
Наказали мальчика. Завиток положили в ящик письменного стола.
Должно быть, он до сих пор где-нибудь лежит. Маленькое деревянное ухо, которому уже некому слушать.
Потом меня перевозили. Сначала бережно, завёрнутым в одеяла. Потом торопливо, вместе с кастрюлями и узлами. Однажды я ехал в открытом грузовике под дождём, и женщина всю дорогу прикрывала собой швейную машину. На меня её уже не хватило.
Я не обиделся.
Машина кормила семью. Я только позволял ей иногда посидеть.
В той квартире меня поставили возле печки. Зимой левому боку было жарко, правому холодно. У меня разошлось соединение, и каждый раз, когда женщина вставала, я жаловался коротким сухим скрипом.
— Да слышу я, слышу, — отвечала она.
И однажды позвала соседа.
Он явился с молотком и двумя длинными гвоздями.
После его ухода я скрипеть перестал. Несколько лет не мог даже как следует пошевелиться от боли.
Потом женщина умерла.
Я узнал это по тишине: швейная машина стояла раскрытая, но больше не стрекотала. Люди ходили мимо меня в пальто и говорили вполголоса. Один сел, тут же поднялся и произнёс:
— Этот хлам тоже надо будет вывезти.
Меня не вывезли. Переставили в комнату с ненужными вещами.
Там прошло много лет.
Пыль ложилась неторопливо и ровно. Сначала ещё можно было различить следы пальцев на моих подлокотниках. Потом исчезли и они.
Я привык к темноте.
Хуже было привыкнуть к тому, что никто не садится.
***
Когда дверь наконец открыли, я сперва испугался света.
В комнату вошли двое. Один был молодой, в чистых ботинках. Другой постарше, с маленькой сумкой и руками, которые он держал свободно, словно им предстояло самим решить, за что взяться.
— Вот, — сказал молодой. — Хотел выбросить, а мне сказали, может, старинное.
Второй ничего не ответил.
Он присел передо мной на корточки.
Снял очки. Надел другие.
Посмотрел на одну ножку, потом на другую. Провёл пальцем по царге и вдруг улыбнулся.
— Давно тебя так?
Я решил, что он спрашивает о гвоздях.
Молодой пожал плечами:
— Не знаю. Мне уже такое досталось. Можно его привести в приличный вид? Чтобы было как новое.
Человек перестал улыбаться.
— В приличный можно.
Он взялся за меня там, где ещё было крепко. Не за подлокотники, которыми меня таскали все последние годы.
И я впервые подумал, что, возможно, дорога ещё не закончилась.
***
В мастерской пахло знакомо.
Не совсем так, как в моё первое утро. Здесь было больше запахов, которых тогда не существовало. Но под ними я узнал дерево, стружку и тёплый клей.
Меня поставили возле верстака.
Я ждал, когда начнут.
У меня было достаточно опыта, чтобы знать: люди, решившие помочь, часто очень торопятся.
Но мастер только придвинул лампу.
Долго разглядывал мою спинку. Осторожно приподнял край обивки. Заглянул снизу, придерживая фонарик зубами. Нашёл гвозди.
Вынул фонарик.
— Ну конечно.
На следующий день пришёл хозяин.
— Что же вы его не разбираете?
— Сначала надо понять, что здесь держится, а что только делает вид.
— А лак весь снимете?
Мастер поднял на него глаза.
— Зачем весь?
— Он же старый.
— Кресло тоже.
Хозяин засмеялся, решив, что это шутка.
Мастер не стал объяснять.
Он вообще мало разговаривал, когда работал. Иногда говорил со мной, но коротко, по делу:
— Сейчас придержу.
Или:
— Тут потерпи немного.
А однажды, увидев след от кольца:
— Это оставим.
Мне захотелось рассказать ему про девочку со свечой. Про то, как она щипала подлокотник и шептала, читая: «Ну не ходи туда, дурочка…»
Но я мог только скрипнуть.
— Знаю, — сказал мастер.
Не думаю, что он знал.
И всё-таки стало легче.
***
Самое страшное случилось на третий день.
Он положил рядом инструменты, и среди них я увидел узкое острое лезвие.
Я помнил руки соседа. Помнил молоток, короткий замах, уверенность человека, которому всё ясно.
Но мастер долго не брал лезвие.
Сначала подставил опору. Потом попробовал соединение, остановился, переменил положение лампы. Капнул что-то в старую рану и стал ждать.
За окном успели зажечься фонари.
Лишь после этого он взял инструмент.
Боль была короткой.
Первый гвоздь лёг на стол.
Мастер посмотрел на него и положил подальше, будто боялся, что тот снова в меня заберётся.
Второй вышел труднее.
Потом мастер подержал ладонь на моём боку. Просто подержал, не делая ничего.
Я и не знал, как устаёшь годами быть стянутым в неправильном месте.
***
Он работал понемногу.
Там, где я ещё мог держаться сам, не навязывал своей силы. Там, где совсем ослаб, помогал. Не сдирал с меня всё прожитое, чтобы поскорее добраться до свежего дерева.
Однажды на маленьком участке под его рукой проступил рисунок ореха.
Я вспомнил утро у окна первой мастерской.
Мастер откинулся на стуле, посмотрел и выключил лампу.
На сегодня хватило.
Мне нравилось, что он умел останавливаться.
Больше всего я боялся новой обивки. Люди любят туго натянутые поверхности. Им кажется, что отсутствие складок свидетельствует о здоровье.
Я видел такие кресла: блестящие, упругие, с безупречными лицами. На них никто не хотел сидеть долго.
Мастер снял с меня негодное, сохранил то, что ещё служило, и стал заново устраивать сиденье.
Он не торопил ни материал, ни свои руки.
Проверял ладонью. Надавливал. Отходил посмотреть.
В мастерскую заглянул молодой помощник.
— Посильнее натянуть?
— Не надо.
— Морщинка останется.
Мастер разгладил край.
— Здесь человек сидеть будет.
Когда он закончил, я осторожно прислушался к себе.
Ничего не тянуло.
Можно было уступить тяжести и снова вернуться в прежнее положение.
Я почти забыл, как это бывает.
***
Хозяин приехал в субботу.
Обошёл меня кругом. Провёл рукой по спинке.
— Красиво. Только вот здесь потёртость…
— Да.
— И эта отметина осталась.
Мастер кивнул.
Хозяин наклонился ближе, разглядывая след от кольца.
— А убрать нельзя было?
— Можно.
— Почему не убрали?
Мастер помолчал.
— Она вам мешает?
Хозяин снова провёл пальцем по подлокотнику.
На этот раз медленнее.
— Нет, пожалуй.
Он хотел ещё что-то сказать, но передумал и сел.
Сначала осторожно, готовый тут же вскочить.
Потом устроился глубже.
Положил руки на подлокотники.
Я принял его вес и не испугался.
Из соседней комнаты донёсся телефонный звонок. Мастер ушёл отвечать. Хозяин остался сидеть.
За окном шёл мелкий дождь.
Он смотрел на него так долго, что телефон успел зазвонить и у него в кармане. Хозяин достал его, взглянул на экран и перевернул стеклом вниз.
— Хорошее кресло, — сказал он наконец.
Мастер уже вернулся и стоял у верстака.
— Хорошее, — согласился он.
***
Перед отъездом меня снова подняли правильно.
Мастер придержал дверцу машины, проверил, не упирается ли моя резьба в борт, подложил сложенную ткань.
Потом в последний раз провёл ладонью по подлокотнику.
На том самом месте, которое когда-то долго проверял другой человек, снявший с меня стружку тоньше опавшего лепестка.
Я узнал это движение.
И если бы мог, то сказал бы ему, что руке теперь хорошо.
1
За семнадцать минут до катастрофы Адриан Вальтер позвонил жене.
— Не жди к ужину.
— Ты обещал.
На заднем плане звякнул бокал. У них собирались гости: председатель правления с супругой, какой-то министр, архитектор, перестраивавший их дом у озера.
— У меня здесь проблема.
— У тебя всегда проблема, когда дома люди.
Он хотел объяснить, что давление в третьем контуре растёт при отключённых насосах. Вместо этого сказал:
— Прости.
Потом за стеклом диспетчерской вспыхнул белый свет.
Химический комплекс «Гелион» занимал восемь квадратных километров к югу от Роттердама. Адриан был его генеральным конструктором. Он знал завод лучше собственного дома: где скапливается конденсат, какой датчик начинает лгать зимой, сколько секунд требуется аварийному клапану, чтобы сбросить давление.
В ту ночь клапан не открылся.
Погибли сорок три человека.
Адриана нашли возле аварийного пульта. Левое ухо было обожжено, под ногтями остались кусочки пластика: он пытался сорвать крышку ручного блокиратора.
На третий день в больницу пришёл председатель правления Виктор Рейн.
Поставил возле кровати корзину фруктов.
— Мы разберёмся.
— Кто снял ограничение давления?
Рейн помолчал.
— Под разрешением твоя подпись.
Адриан приподнялся.
— Я такого разрешения не давал.
— Электронная подпись.
— Значит, использовали мой ключ.
Рейн поправил корзину, хотя она и без того стояла ровно.
— Тебе нужно отдыхать.
Фрукты пахли так сильно, что Адриана вырвало, как только дверь закрылась.
Его уволили прежде, чем выписали из больницы.
Потом арестовали.
Следствие установило, что ради увеличения производительности были отключены два уровня защиты. Разрешение подписали с домашнего компьютера Вальтера, используя его личный ключ.
Сам он в это время находился на заводе.
Прокурор объяснил, что удалённый доступ существовал.
Адриан потребовал проверить журналы подключений.
Ему ответили, что серверная погибла при пожаре.
На суде показали фотографию семилетней девочки. Её отец работал в ночную смену.
Адриан знал его. Деккер. Человек вечно забывал защитные очки на каске.
— Вы подтверждаете, что увеличение производительности принесло бы вам годовую премию? — спросил прокурор.
— Ограничение снял не я.
— Ответьте на вопрос.
Изабель сидела во втором ряду.
Он всё время смотрел на неё. Пока она была здесь, казалось, ещё можно объяснить.
На четвёртый день она не пришла.
На пятый её адвокат передал бумаги.
Почти всё семейное имущество принадлежало фонду, которым распоряжалась Изабель. Так когда-то посоветовал финансовый консультант. Адриан подписал документы за завтраком, торопясь на завод.
В письме жена написала:
«Я не могу утонуть вместе с тобой».
Суд дал ему четыре года.
Он вышел через два года и восемь месяцев.
Компания выплатила компенсации семьям погибших и предъявила ему встречный иск. Адвокаты забрали то, до чего не добрались остальные.
В интернете его имя появлялось рядом со словами «сорок три погибших».
На работу не брали.
Он перестал указывать прежнюю должность. Мыл оборудование в ночной смене, пока кто-то не узнал лицо. Разгружал машины, пока не сорвал спину. Снял комнату, потом угол, потом несколько недель жил в старом фургоне за уборку чужого гаража.
Зимой владелец продал фургон.
К весне Адриан научился ждать возле «Макдоналдса», пока посетители оставят подносы.
Сначала брал только завёрнутое.
Потом перестал выбирать.
Однажды над ним остановился молодой человек с телефоном.
— Это ведь вы?
Адриан не поднял головы.
— Смотрите, — сказал молодой человек кому-то на экране. — Тот самый.
Адриан ждал, пока он уйдёт.
В руке была половина холодного гамбургера. Он не мог заставить себя ни спрятать её, ни откусить.
2
Слепая женщина сидела у стены соседнего кафе.
Перед ней стоял бумажный стакан. На коленях лежала белая трость, которую она придерживала ладонью, когда мимо пробегали дети.
Однажды Адриан положил ей в стакан два евро.
Последние.
— Вы ошиблись, — сказала она.
Он остановился.
— Почему?
— Вы сами голодны.
— С чего вы взяли?
— Вы уже десять минут ходите от двери к урне. Люди, которые ждут знакомого, так не ходят.
Ему стало стыдно и оттого зло.
— Оставьте себе.
— Тогда купите нам хлеба. За углом пекарня. Под вечер там дешевле.
Вернувшись, он сел рядом.
Она разделила булку, осторожно ощупав корочку, чтобы половины получились одинаковыми.
Её звали Марта.
Прежде она переводила технические документы. Потом наследственная болезнь сетчатки закончила то, что начала ещё в детстве. Марта научилась работать с программой, читающей текст вслух, но чертежи и таблицы давались всё труднее. Заказчики уходили.
После смерти матери закончилась аренда квартиры. Дальше было несколько временных комнат, обманувший её посредник и общежитие, где однажды украли сумку с документами.
Социальная служба искала ей постоянное место.
Уже четвёртый месяц.
— А вы кем были? — спросила она.
— Инженером.
— Каким?
Он хотел соврать, но устал.
Назвал компанию.
Марта перестала жевать.
— Вальтер?
Он поднялся.
— Сидите, — сказала она.
— Вы знаете, кто я?
— Я слышала процесс по радио.
Он ждал.
— Прокурор говорил о предохранительном клапане так, будто это водопроводный кран. Мне всё хотелось, чтобы кто-нибудь его поправил.
Адриан медленно сел.
Впервые за несколько лет кто-то заговорил с ним о деле.
Они стали держаться вместе.
Марта знала, где можно умыться, не выслушав оскорблений. Адриан находил картон потолще и проверял, не промокла ли трава под деревьями.
По вечерам она просила описывать небо.
— Серое.
— Это цвет. Я спрашиваю, какое оно.
Он учился смотреть.
Иногда рассказывал о работе. Постепенно Марта перестала путаться в названиях установок и начала задавать вопросы, на которые нельзя было ответить рассеянным «да».
Только о доме он почти не говорил.
Однажды она спросила:
— Ты её ещё любишь?
Он понял, о ком речь.
— Не знаю.
— Значит, ещё болит.
В ту ночь он долго не мог уснуть. Марта лежала рядом, укрывшись его пальто. Он слушал её дыхание и боялся, что утром она куда-нибудь уйдёт.
3
Из парка их выгнали в конце апреля.
Охранник дождался, пока Марта соберёт вещи. Даже посветил фонариком, когда она не смогла найти трость.
— Мне жаль. Здесь теперь нельзя.
Адриан поднял рюкзаки. Один надел на спину, второй прижал к груди.
Марта взяла его под локоть.
За дорогой начиналось старое кладбище. Ворота были закрыты, но несколько прутьев возле служебного входа давно выломали.
Они прошли боком.
Между деревьями почти не было ветра. Адриан нашёл скамью возле заброшенного семейного захоронения, расстелил для Марты картон.
— А ты?
— Рядом.
Она провела ладонью по холодному дереву скамьи.
— Мы на кладбище?
— Да.
Марта немного помолчала.
— Зато до утра, наверное, не выгонят.
Он лёг на землю.
За низкой оградой темнело дерево, словно посаженное посередине широкой каменной плиты. Одна половина плиты лежала ровно, другая была приподнята.
Адриан отвернулся.
Болела спина. Уже несколько дней он не мог до конца разогнуть пальцы на левой руке.
О человеке под камнем он думал с унизительной завистью: у того, по крайней мере, всё закончилось.
Потом снова посмотрел на дерево.
В темноте казалось, что ствол пробил плиту насквозь.
Адриан приподнялся на локте.
На рассвете он перелез через ограду.
Плита была из толстого известняка. Когда-то по ней прошла трещина — от края к середине. Туда набилась земля, занесло семя. Теперь молодой клён стоял в разломе, плотно заполнив его стволом.
Адриан опустился на колени.
Тронул кору. Провёл пальцами по нижнему краю камня.
Дерево не пробило монолит. Оно нашло слабое место. Потом год за годом утолщалось, разводя края. Вода, мороз, растущие корни — всё работало вместе. Плита поддавалась понемногу, а живая ткань занимала каждый освободившийся миллиметр.
Он видел такое прежде.
Но раньше проходил мимо.
Теперь ему нечем было заняться, кроме как рассмотреть всё до конца.
В глубине разлома виднелся свежий светлый скол.
Камень продолжал расходиться.
— Адриан?
Марта сидела на скамье.
— Я здесь.
— Что ты делаешь?
— Смотрю.
Он хотел добавить: «Ничего особенного», — но вдруг замолчал.
Много лет назад в лаборатории «Гелиона» экспериментальная мембрана иногда давала необъяснимый энергетический всплеск. Это происходило при возникновении сети микроскопических разрывов. Они почти сразу смыкались — и эффект исчезал.
Адриан тогда перепроверил приборы. Сменил методику измерений. Отдал образцы независимой лаборатории.
Всплески подтвердились.
Объяснения не нашлось.
Они меняли состав материала, увеличивали давление. Мембрана либо оставалась инертной, либо разрушалась окончательно. Проект закрыли.
А здесь живая ткань удерживала камень раскрытым и сама менялась вслед за разломом.
Адриан медленно сел на пятки.
— Помнишь, я рассказывал о материале, который у нас не заработал?
— Который всё время рвался?
— Да.
Он смотрел на ствол.
— Мы пытались сделать его прочнее.
Марта ждала.
— А надо было, чтобы он восстанавливался. Рос вместе с разрывом.
Это ещё ничего не доказывало. Он слишком хорошо знал, сколько красивых догадок умирает при первом измерении.
Но впервые за несколько лет ему захотелось что-нибудь измерить.
Рядом с оградой росли крошечные клёны.
Адриан выкопал один обломком пластмассовой ложки. Завернул корни во влажную газету и поставил в пустой стакан из кафе.
Марта услышала, как он возится.
— Мы теперь с деревом?
— Пока с маленьким.
Она протянула руку. Он подвёл её пальцы к листу.
— Что ты собираешься делать?
Адриан посмотрел на рюкзак, в котором хранилось всё его имущество.
— Не знаю, с чего начать.
— С того, чтобы оно не засохло.
4
Первую установку он собирал в ночлежке, куда их наконец устроили.
Саженец стоял возле окна в прозрачной коробке. Вдоль молодого корешка Адриан закрепил узкую полоску экспериментальной мембраны. Её прислал бывший коллега — единственный, кто ответил на письмо. В лабораторном архиве сохранились образцы закрытого проекта.
Всё остальное было найдено на свалке.
Проволока от вентилятора. Блок питания от принтера. Измеритель с треснувшим корпусом.
Раньше нужный прибор доставляли ему за сутки.
Теперь он радовался, если корешок удлинялся настолько, что можно было отметить новую черту на стекле.
Первый саженец погиб.
Адриан слишком сильно стянул мембрану.
Второй дал короткий всплеск — настолько слабый, что это могло быть ошибкой прибора.
Третий он испортил сам, пытаясь усилить результат.
В ту ночь Марта проснулась от грохота.
— Что случилось?
— Ничего.
Он стоял возле опрокинутого стула.
— Адриан.
— Я опять сделал это.
— Что?
— Захотел получить больше. Не дождавшись, пока пойму, что происходит.
Утром он вернулся на кладбище.
Долго сидел возле расколотой плиты.
Потом набрал в стакан несколько проросших семян.
Устойчивый ток появился через семь недель.
Сначала Адриан отключил внешнее питание. Потом проверил контакты. Потом разобрал схему и собрал её заново.
Стрелка отклонилась.
— Марта.
Она подняла голову.
— Получилось?
— Не знаю.
Он ещё два часа искал ошибку.
Только после этого подключил маленький светодиод.
Свет был слабый, зелёный.
Адриан заслонил его ладонями от утреннего солнца.
— Теперь получилось.
Марта подошла на голос и положила руку ему на плечо.
Ток не удавалось объяснить ни химическими процессами в установке, ни энергией, запасённой растением.
Адриан боялся этого результата больше, чем неудачи.
Он менял приборы. Ставил контрольные опыты. Сравнивал живую ткань с погибшей, растущую — с остановившейся в развитии.
Ошибка не находилась.
Растущие клетки удерживали мембрану в состоянии, которого он не мог добиться в реакторе. Через неё поступала энергия неизвестного прежде поля.
Корень служил живым регулятором: медленно открывал переход и восстанавливал структуру вокруг него.
При грубом усилении ткань погибала.
При точной настройке продолжала расти.
Одну из важнейших поправок подсказала Марта.
Она слушала треск дешёвого динамика, который Адриан подключил вместо испорченного индикатора.
— Сейчас стало ровнее.
— На приборе то же самое.
— А я тебе говорю — ровнее.
Он повторил настройку.
Потом ещё раз.
Позже инженеры назовут это акустическим контролем устойчивости.
В первой тетради Адриана стояло: «Марта слышит».
5
Первые деньги предложил «Гелион».
Адриан успел отправить описание лишь в три научных фонда. Два не ответили. Из третьего пришло приглашение на встречу.
В переговорной сидел Виктор Рейн.
Загорелый, немного постаревший, с прежним спокойным лицом.
— Я всегда знал, что ты выдающийся человек.
Адриан не сел.
На столе лежал договор. Суммы хватило бы на дом, лабораторию и лечение Марты.
В обмен требовалось передать исключительные права и признать изобретение продолжением служебных разработок.
— Наши финансовые претензии к тебе тоже исчезнут, — сказал Рейн.
— А сорок три человека?
— Не надо снова.
Адриан посмотрел на его руки.
Тонкие манжеты. Чистые ногти.
— Как вы получили описание?
— Фонд поддерживает нашу исследовательскую программу.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
Адриан подвинул договор обратно.
Рейн не стал его останавливать.
Только сказал вслед:
— Второго такого предложения не будет.
Ночью в их комнату при благотворительном центре залезли двое.
Унесли установку, ноутбук, тетради.
Адриана ударили так, что утром он не мог разогнуться.
Марта сидела возле него в приёмном отделении.
— У них всё, — сказал он.
— Нет.
— Марта.
Она вынула из сумки старый телефон.
— Я записывала, когда ты диктовал результаты.
— Не все настройки…
— Ты называешь числа, когда работаешь. Даже когда думаешь, что молчишь.
В телефоне было сто девятнадцать часов записей.
На последней слышались шаги, удар и голос одного из нападавших:
— Мембрану отдельно. Рейн сказал не трогать голыми руками.
Марта включила запись, услышав, как возятся с замком.
Свою сумку она держала под одеялом.
В полиции заявление приняли.
Адриан не стал ждать, чем закончится расследование.
Он разослал копии записи, результаты опытов и описание нападения нескольким учёным, чьи работы знал ещё до катастрофы.
Через три дня ответила профессор из Дании.
Она задала одиннадцать вопросов.
Ни одного — о его прошлом.
Через неделю они с Мартой сидели в поезде.
Билеты купил университет.
В новой лаборатории клён вскоре заменили быстрорастущими культурами. Оказалось, важен сам процесс образования ткани.
Когда установка заработала на ящике молодой пшеницы, Адриан до утра перепроверял результат.
На рассвете профессор вошла с кофе.
Посмотрела на цифры.
Села.
— Это изменит энергетику, — сказала она.
Адриан покачал головой.
— Всё изменит.
6
До первого действующего городского модуля прошло три года.
Были неудачи. Гибли посадки. Срывались сроки. Инвесторы требовали немедленных результатов, учёные — времени.
Однажды в испытательном зале началось разрушение мембран.
Адриану сообщили: если продолжить опыт ещё девяносто секунд, удастся получить данные, которых ждали полгода.
Он посмотрел на экран.
Потом отключил установку.
В тот вечер впервые рассказал Марте о Деккере — человеке, забывавшем очки на каске.
Она слушала, не перебивая.
Первые модули поставили на островах, где электричество производили из привозного топлива.
Потом — возле опреснителей.
Затем появились огромные прозрачные оранжереи, снабжавшие энергией города.
Установкам требовались вода, свет и живой рост. После сбора урожая мембраны подключали к новым посадкам. Зерно шло в пищу, энергия — в сеть.
Страны, десятилетиями покупавшие топливо, начали строить собственные комплексы.
Нефтяные состояния таяли.
Правительства предлагали Адриану гражданство, охрану, налоговые льготы. Некоторые пытались украсть технологию.
Украденные установки работали недолго: без системы тонкой регулировки переход становился неустойчивым и сжигал живую ткань.
Управление оставалось у Вальтера.
Теперь его имя произносили иначе.
Люди, прежде отказывавшие ему в работе, рассказывали журналистам, что всегда сомневались в приговоре.
Адриан собирал эти интервью.
Марта однажды спросила:
— Зачем?
— На память.
— У тебя хорошая память.
Он ничего не ответил.
7
«Гелион» лишился дешёвых кредитов и начал продавать активы.
Покупатели казались не связанными друг с другом: промышленная группа, инвестиционный фонд, семейная компания из Люксембурга.
За всеми стоял Адриан.
Вместе с одним из подразделений он приобрёл архив финансовой службы.
Юристы работали с ним четыре месяца.
Потом позвонила Изабель.
— Нам нужно увидеться.
Её голос он узнал раньше, чем понял слова.
Они встретились в ресторане, куда когда-то ходили по годовщинам.
Изабель почти не изменилась.
Это поразило его сильнее всего. Пока он спал на земле, она продолжала плавать, выбирать платья, ездить к своему врачу.
— Я боялась, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты не представляешь, что тогда происходило.
— Расскажи.
Она посмотрела на него, и он понял: рассказать она пришла не всё.
Адриан положил между ними копию внутреннего платёжного поручения.
За две недели до катастрофы на счёт её семейного фонда поступили деньги от фирмы, оплачивавшей личные расходы Рейна.
— Что это?
— Инвестиция.
Он положил второй лист.
Переписка с директором той фирмы.
«Ключ будет доступен после двадцати двух. Адриан останется на заводе».
Изабель побледнела.
Когда-то она знала все его пароли. По его просьбе оплачивала счета с домашнего компьютера. Он доверял ей всё, чего не успевал сделать сам.
— Они сказали, это формальность, — прошептала она. — Что ты упрямишься. Что ограничение только мешает запуску.
Официант принёс хлеб.
Поставил корзинку, заметил их лица и отступил.
Адриан смотрел на белую салфетку.
Он представлял эту встречу сотни раз. Думал, почувствует торжество.
Вместо этого вспомнил, как в больнице ждал её шагов.
— На суде ты уже знала?
Изабель закрыла лицо руками.
Он больше ничего не спросил.
Материалы получили следствие и адвокаты семей погибших.
Рейна арестовали у трапа частного самолёта.
Прежде молчавшие сотрудники заговорили. Инженер, изменявший настройки защиты, дал показания. Директор подставной фирмы согласился сотрудничать со следствием.
Процесс длился долго.
На этот раз Адриан сидел в зале не один.
Марта держала его за руку.
Когда суд отменил прежний приговор, он не сразу понял, что может встать.
Позади кто-то тихо сказал:
— Простите.
Дочь погибшего Деккера.
Она была уже взрослой.
Адриан повернулся к ней.
— Вы ни в чём не виноваты.
Она заплакала, и он не знал, имеет ли право её обнять.
Тогда она обняла его сама.
8
В клинике Марта не сразу подписала согласие.
— Все решили, что я обязательно должна захотеть видеть.
Хирург терпеливо объяснил устройство нового протеза сетчатки. Его чувствительные элементы получали независимое питание от микроскопической живой структуры. Это позволяло обойти погибшие клетки и работать с уцелевшими нервными путями гораздо точнее, чем прежде.
Метод оставался экспериментальным.
Результат не обещали.
Адриан финансировал исследования два года, не вмешиваясь в работу врачей. Но сейчас сидел так напряжённо, будто от его молчания зависела точность операции.
— А если не получится? — спросила Марта.
Хирург начал отвечать, но она повернула лицо к Адриану.
— Я тебя спрашиваю.
— Будем жить дальше.
— Ты уверен?
Он вдруг понял, что хочет вернуть ей зрение ещё и как доказательство собственной силы.
Исправить всё.
Не оставить ничего, перед чем придётся признать поражение.
— Да, — сказал он наконец. — Уверен.
Марта протянула руку за документом.
Потом были недели света, боли, неразличимых пятен.
Она уставала за несколько минут. Иногда требовала зашторить окна и просила всех уйти.
Адриан уходил последним.
Однажды она остановила его.
— Подойди.
Он сел рядом.
Марта долго смотрела.
Он никогда ещё не чувствовал себя таким беззащитным.
— Ну? — спросил он.
Она подняла руку и по привычке коснулась его щеки.
— Теперь совпало.
— Что?
— Ты.
Он засмеялся.
Она тоже — неожиданно, почти по-девичьи.
Через два месяца они поженились.
На свадьбе было семнадцать человек, включая профессора из Дании, владельца ремонтной лавки и женщину из благотворительного центра, которая когда-то разрешила не выбрасывать ящик с пшеницей.
Марта выбрала жёлтое платье.
Теперь она знала, какое оно.
После ужина Адриан вывел её на террасу.
Над озером заходило солнце.
— Какое небо? — спросил он.
Она взглянула на него и поняла.
Потом долго рассказывала.
9
К десятому году Адриан Вальтер стал самым влиятельным человеком на земле.
Его компания выращивала продовольствие, производила энергию и давала кредиты государствам. Главы правительств ждали встречи с ним месяцами.
Одно заявление Вальтера могло поднять стоимость целой отрасли.
Одно решение — остановить её развитие.
Газеты называли его властелином мира.
Сначала он морщился.
Потом привык.
Однажды правительство небольшой страны отказалось выполнить соглашение о водоснабжении бедных районов. Министр направил всю выделенную мощность на предприятия своей семьи.
Адриан велел подготовить прекращение поставок новых модулей.
— Больницы это не затронет, — поспешил объяснить помощник. — Но министр продержится недели три.
— Подготовьте.
Вечером он рассказал Марте.
Она спросила:
— А кто назначил тебя снимать министров?
— Люди там без воды.
— Значит, нужно добиться, чтобы вода до них дошла.
— Ты думаешь, я этого не понимаю?
— Понимаешь. Но сейчас ты рассказывал мне, как быстро можешь уничтожить человека.
Он отвернулся.
Несколько минут они молчали.
— Он ворует, — сказал Адриан.
— Да.
— И должен ответить.
— Да.
— Тогда в чём я не прав?
Марта подошла к нему.
— Ты уже решил, что только тебе позволено судить. А если однажды ты ошибёшься?
Через полгода ключевые патенты передали международному фонду.
Производство открыли для лицензирования. Систему управления разделили между независимыми центрами так, чтобы никто, включая самого Вальтера, не мог единолично перекрыть доступ к энергии.
Совет директоров назвал это уничтожением монополии.
Биржа — безумием.
Марта прочла документы дважды.
— Ты действительно подпишешь?
Адриан посмотрел на ручку.
Когда-то чужие люди воспользовались его подписью, и он провёл годы, пытаясь вернуть себе право распоряжаться собственной жизнью.
Теперь этим правом следовало поделиться.
— Подпишу.
Его состояние всё равно осталось огромным. Влияние — таким, что звонки из президентских резиденций продолжали поступать каждый день.
Но впервые за долгое время он позволил себе не ответить сразу.
10
Весной они приехали в Роттердам.
Кафе на углу сменило название. Возле «Макдоналдса» стоял молодой человек с грязным рюкзаком и следил за подносами.
Адриан заметил его сразу.
Марта — чуть позже.
Они купили три завтрака.
Молодой человек сел с ними настороженно, не выпуская рюкзака из рук.
Адриан не спрашивал, как он дошёл до такой жизни.
Спросил:
— Где ты сегодня ночуешь?
На кладбище они отправились после обеда.
Охрана осталась возле ворот.
Марта шла медленно, разглядывая то, что прежде знала только по звукам и прикосновениям. Несколько раз останавливалась перед старыми надписями. Мелкие буквы ещё утомляли её глаза.
Адриан нашёл нужную ограду не сразу.
Клён стал большим.
Плита раскололась окончательно. Её части лежали по обе стороны ствола, и корни уже ушли под соседние камни.
Марта провела ладонью по коре.
— Здесь?
— Здесь.
Он показал скамью. Землю возле неё. Место, где лежал лицом к могиле.
Она долго смотрела.
— Ты мне не всё рассказывал про ту ночь.
Адриан опустил глаза.
— Нет.
— Ты хотел умереть?
За оградой шуршали листья.
— Мне казалось, что всем станет проще.
Марта взяла его за руку.
Он посмотрел на неё — на лицо, которое когда-то различал в свете вывески, на глаза, теперь видевшие его, на лёгкое весеннее пальто.
— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю.
Они постояли молча.
У самого края плиты вырос новый саженец. Марта присела и осторожно освободила его листья от сухой ветки.
— Этот тоже заберём?
— Куда?
Она подняла на него глаза.
— Домой.
Совместно с Разумовым Ильёй Игоревичем.
Внимание 18+(Произведение является художественным вымыслом.Может иметь включения нецензурной брани, Автор не преследует цель пропагандировать употребление алкоголя или деструктивный образ жизни. Книга предназначена исключительно для совершеннолетних читателей. Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.)
Уж что точно - так точно, никому или почти никому не избежать присутствия на своих собственных похоронах . Тут уж никакие отмазки не помогут, ни то что работы до фига, или вообще командировка какая зарубежная или симпозиум какой среди яйцеголовых срывается, да даже справка от врача и та не прокатит.
Тут уж такое мероприятие , что фиг отвертишься и придётся и костюмчик нарядно строгий и причёску и попудриться и вообще лицо сурьёзное на морду одеть. Да и вести себя смирно - ну типа помер. Но у любого правила есть исключения , а может и не исключения, а лишь намёк на необязательность или симуляцию сего процесса. Если конечно похороны настоящие.
Вы меня конечно спросите, чой-то я о вечном заговорил вдруг. Да не заговорил бы да и табуны моих мыслей вообще в другую сторону скакали, если бы не пришёл ко мне Сигизмундыч.
Сигизмундыч это не кондратий какой, типа альцгеймера, а нормальный мужик, который из за своей хитрости оказался столяром при тогдашнем ещё ЭСЭССэровском КГБ, нет ну не специально, а просто закосить от армии захотел. И вот через какие то свои связи, чуть ли не через моссад пролез в то самое здание, что на Лубянке. Устроился он, повторюсь столяром, но не тем что столы и стулья починяют в длинных коридорах супротив «Детского мира», а другим совсем секретным, который на передовом фланге борьбы и с диссидентами и шпионами насквозь вредными, ну теми самыми, от которых за версту антисоветчиной и американскими долларами воняло.
Он если что, мог ручку лопаты просверлить и туда жучка микрофонистого вставить или грабли какие оборудовать кинокамерой. И не просто так, а чтобы настроения узнать среди крестьян из передового колхоза-миллионера, с какими такими мыслями они подходят к показавшемуся из за горы коммунизму.
Или помогал просверлить шкаф в «Метрополе», чтобы жучок вставить иль кинокамеру и самому не задохнуться пока он записывал отслеживал работу техники и точно фиксануть, как комсомолка Зося из соседнего отдела кувыркается с заокеанским магнатом. И пока пыхтит и стонет империалистический засранец, не пропустить главный какой секрет, если да вдруг в момент оргазма выдохнет чего сволочь.
Короче пришёл ко мне Сигизмундыч попросить красного дерева на заплатку, ну и бутылку «Хеннеси» приволок, сам конечно дерева на две упёр, как всегда, да мне его и не жалко ,ну не в гроб же его с собой положишь дерево махогонистое.
А кстати то дерево Сигизмундычу для починки гроба как раз и понадобилось. Ну не в смысле он профессию поменял, просто накосячил по пьяни. И может не накосячил бы, если бы не волновался. А волновался потому, что доверили ему работу настолько ответственную, что на гонорар за неё он себе машину новую справил. Ещё бы халтуру ему предложили не хилую, поработать на олигарха магнаститого.
Вообщем гонорар за молчание. Ну и Сигизмундыч молчал долго, часа два пока не накосячил и ко мне не припёрся, и мне он всё и рассказал, правда забыл с меня клятву взять. Только палец к губам приложил, ну типа тихо тихо …
Вот собственно я и решил эту историю тихонечко почти шёпотом, тем более ни машины, ни даже резины зимней мне никто за молчание и не предлагал…
Но чтобы перейти от Сигизмундыча к делу, должен сказать , что тот просверлил гроб совсем неудачно, и ему надо было отреставрировать свой косяк . Вы спросите для чего сверлил, а для того братцы, чтобы напичкать его аппаратурой звуко и видео всякими, не в смысле, что покойник собирался блог вести или репортаж какой из загробного мира, а в смысле, что в гробу не покойник лежал, а его точная копия из воска с натуральными волосами, бровями и ресницами, может и глазами, только они веками восковыми были прикрыты. Потому как отлепливался он - ну в смысле жмурик, лучшим мастером с «мосфильма». Мастер тот ещё в советское время кощея лепил и фиг того кощея от настоящего отличишь.
Так и персонаж этот лежал почти как живой, да чего врать лучше в сто раз, чем живой. И румянец бледности необычайной ему во всю щёку и причесал волосинка к волосинке, даже из носа и ушей кустики упругие торчали. А чтобы вообще не отличить, на ночь обернули фигуру в стодолларовыми банкнотами, для запаха правильного…
Короче, припёрся ко мне Сигизмундыч, ещё раз уже через месяц, пьяный совсем, снова с коньяком. Выпили мы с ним по стакану и он говорит, слушай говорит Мишаня повесть грустную, ну нету сил её в себе таскать, ты говорит посмотри, вот тебе плёнка тут, пожалуй покруче Шекспира - и принца ихнего, тут типа шоу за стеклом.
Ты знаешь Мишаня, я ведь собак такой, по своей привычке, аппаратуру то подглядывающую и подслушку в двойном экземпляре поставил, а вдруг чего сломается или может узнаю чего - так или эдак заработать смогу. Ну и отсоединил и вытащил потом незаметно, когда в машине печальной гроб везли, а я там был типа помощник шофёра.
Не успели мы с Сигизмундычем по стакану огреть, как он заснул прямо на стуле.
Ну а я в одиночку пить не умею приладил аппаратуру к компьютеру, включил тут и началось шоу саррбернаристое, всё как в сериалах только живьём.
И вот если кто завидовал богатым или сильно богатым или очень, очень сильно богатым, то похоже, посмотрев этот клип сильно бы разочаровались бы .
Ну по порядку начну. Сначала вокруг гроба никого не было, темно и тихо, а потом свет включился и шаги… Затем приезжают с тачкой флористы и давай вокруг постамента, на котором гроб, материю бархатную степлерами натягивать. Ну и матерясь от души приколачивали,- один другому да не тяни зараза тряпку, порвётся ведь, бархат левый одноразовый , босс собака по пять тысяч рубликов родственникам усопшего объявил за метр, не тяни говорю порвёшь скотина неразумная. А другой ему - да типа цветочками всё одно прикроется ,их надо понацеплять почти по самую ватерлинию.
Да и цветочки те тоже не первой и даже не второй свежести, всю ночь лепестки на клей собирали ,а те что посвежей давай со стороны где родственники , так пободрее будет… А если спрашивать про цветы начнут, велено говорить свежайшие были, но от горя такого и печали несусветной увяли враз, цветы они ж как люди к горю чувствительны.
Потом начали венки подтаскивать, и скирдовать вкруг, как будто захотели устроить альпийскую горку или дендрарий какой оранжерейный
Потом музыканты слегка помятые в угол забились и стали трубы промывать , нет конечно не духовые, а те что горели после вчерашнего «жмура», ну они типа минералки, а сами только слегка и морщились.
А там глядишь и родня вся в платки уткнувшись, ножками по мрамору шаркают и цокают с печальными лицами, как будто у них кто-то умер…
Потом солидные дяди, а с ними тёти модельной внешности, и те и другие в чёрном, только у тётек помада красная, что тоже торжественности и стиля придало мероприятию.
Потом планктона с работы, как гороха насыпало по углам, все в узких брюках и в остроносых туфлях на босу ногу, ощетинившиеся вялыми короткими гвоздиками, поникшими от духоты ещё в метро.
Но надо отдать должное, Сигизмундыч постарался на славу замуровал техники последнего поколения, видать ещё на один автомобиль, а может с работы спёр. Техника сейчас замечательная даже если комар в дальнем углу пукнет, слышно так, как будто он прямо у тебя на носу примостился. Вообщем качество хай энд и долби звук, вроде так в наши времена это называлось, и главное микрофоны все из себя из ума пошитые, буквальное самое интересное из всего базара фильтруют.
А видео камеры тоже последнего поколения круг за кругом нарезают и если у кого губы шевелиться начинают, с той стороны звук и пишут.
Ну планктон понятное дело, про свои кредиты и ипотеки, и как Зинку из соседнего отдела на корпоративе стартапил, и что хоть недельку без шефа пока то да сё отдохнуть можно будет возможность и отчётность в свою пользу натянуть…
А камера тем временем круги нарезая остановилась на заместителе, а тот стоит и не поймёшь, то ли он на вручении оскара, а то ли на красной дорожке в Каннах, сжал губы из последних сил, что бы все тридцать два импланта голливудских зараз не показать . Задавил улыбку на лице, да так аж сфинктер затекать от усилия начал … Короче, а всегда это слово пишу ,если повесть романистая уже близка к финишу и читатели, которые уже не первый рассказ читают, сразу замирают чуя развязку шекспиристую, с трупами вусмерть мёртвыми околевшими насмерть до потери всякого пульса.
Тут, наехала камера прям на заместителя, что с напряжённым сфинктором и с секретаршей Эльвирой. Типа примостился на грудях её траурных, закрытых чёрной органзой, готовый пролить ливень слёз безутешных, скорбных, горьких и печальных …
Глазами рухнувший в ложбину меж двух возвышенностей. И шептавший - ну вот и всё отмучился наш босс и ничего с собой не забрал, сама видишь - в гробу ни карманов, ни сейфа, говорил же тебе дуре, что яд то этот хрен от корвалола отличишь, а ты дура боялась, вишь даже у скорой ни на грамм сомнений, подмахнули свидетельство о смерти только так.
Видать Сигизмундыч работу сработал весьма неплохо, видать не зря ему денег то на тачку отвалили, Так что и дерево махагонистое в плюс сыграло, и пинкертонам всё буквально сразу только в протокол занести осталось .
А ведь без Сигизмундыча, небось ещё лет пять ловили бы эту парочку…
А встретил я его первый раз лет тридцать тому назад, и даже купил тогда у него картину за пятьдесят долларов. Это сейчас пятьдесят долларов вроде как ничего , бак бензина и пару бутылок не самого дорогого французского шампанского. А вот тогда -то, на сто можно было семью из трёх человек кормить месяц.
Но я собственно не про инфляцию, я же не экономист какой из телевизора, весь в очках и лысине… И вообще я сейчас не про деньги, хотя вся наша жизнь или про любовь или её отсутствие, или про деньги и их отсутствие , а зачастую про любовь к деньгам даже в отсутствии их или про любовь к ним , даже в тот момент, когда их девать некуда и они из ушей вываливаются пачками.
Да конечно у нормального мужика в голове разные мысли передвигаются или денежные или про упругости всякие впукло выпуклые, или туда хор заходит и поёт замечательные песни под духовой оркестр с литаврами и барабанами про успехи таланты выдающиеся, того персонажа внутри чьей головы они маршируют и трубят во всё горло на всю ивановскую . Но это впрочем бывает, когда уже желудок и печень катаются, как в сыр в масле после вкушения и употребления и если послевкусие после вкушения и усугубления располагает воообще к каким- либо мыслям, а вот глаза ещё не замутились сффуматистой поволокой после перекуса обедистого например.
Вот вы, кстати , когда встречаете доктора ,то про что разговор затеваете… Ну ясное дело про золотуху с поносом или склероз какой или про рахитичный метаболизм головного мозга и тринадцатиперстной какой кишки, малость подслеповатой в своей дискинезийности в области эпигастра. И это несмотря и не глядя на то, что эскулап сей и вовсе «вуховгорловнос, какой ларинголистый» собственно и попался вам под руку.
Так и я дурак старый, давай ему художнику про живопись и про то, что мне сейчас нарисовать необходимо обманку несусветно обманчивую, тем более он в этом искусстве ну точно не вторым по Москве был.
Но когда я не услышал от него ни аплодисментов, ни просто восторженных криков браво ,а увидел лицо прям, как Чацкого и Онегина вместе взятых и отведавших лимону без сахара в тот момент, лицо, не выражавшее ничего, кроме скепсиса и усталости от всего, а особенно от денег и всех мирских благ - тут я примолк и стал уже другими глазами смотреть на него.
Оглядел его с ног до головы и заметил, что одет он в какое-то дорогущее серое пальто, и неприлично крутые двуцветные башмаки, явно пошитые на заказ.
-Ты знаешь, сказал он негромко, я давно ничего не пишу, та картина, что у тебя последняя в России.
Я правда написал ещё несколько, но они в Канаде у одного коллекционера.
-Поехали лучше покажу, чем я занимаюсь, точнее сказать занимался до недавнего времени, ибо уезжаю сейчас к себе на остров. Ты знаешь, ведь я купил себе малюсенький остров.
Мы сели в такси и через некоторое время, машина остановилась около Метрополя . Уже лет семь вот здесь собственно и живу - пояснил он, проводив в номер окнами на Исторический музей . Номер был шикарен, не знаю как выглядела спальня, а вот представительская часть была обставлена мебелью карельской берёзы украшенной золочёной бронзой .
Единственное, что нарушало ансамбль этого ампирного интерьера - так это старое английское кресло с ушами, на резных ногах в форме орлиных лап с когтями, схватившими шар из красного дерева. Кресло было мягко говоря потёртое и смотрелось предметом некогда может и дорогим и стильным, но сейчас оно явно царапало глаз своей обшарпанностью…
Он разлил виски из квадратной бутылки, насыпав немного льда, и слегка отхлебнув начал свой рассказ.
Ты ведь помнишь, как тяжело я зарабатывал себе на хлеб… И ещё раз пригубив стакан с тёмно янтарным напитком продолжил, ну не мог я тогда сбивать руку в угоду арбатской публике, и ты знаешь сколько лет я терпел и творил руководствуясь только искусством, выписывал и поливал потом каждый миллиметр на своих холстах.
Сначала ушла жена, потом продал комнату и жил в кочегарке. Но всё началось с обычного телефона, не совсем обычного конечно - с мобильного. Нет сам на мобильный я не мог потратиться в то время, надо было как то жить и семье помогать, сын тогда в школу только пошёл, да и сам знаешь сколько нормальные голландские кисти и краски стоят. Не мог я себе купить телефон, мне его как раз канадец и подарил и оплатил на год вперёд ,что бы не потерять меня, тем более я ему шесть картин писал в тот самый год…
И знаешь всё нормально шло, пока по моему телефону не проехала машина.
Стоял на переходе и вдруг сзади обормот какой-то налетел и толкнул в спину, может и случайно , но вот только мобильник выпал и оказался на дороге ,и тут же по нему проехалась зелёная «ДЭУ Нексия», не знаю почему, но запомнил, а вот телефон хрустнул, и когда я его поднял, он не подавал признаков жизни… И всё бы ничего, но вот достать оттуда симку было невозможно, а в тот вечер должна была звонить очаровательная барышня, безумно красивая и сказочная, она и правда была как из сказки, ибо никак не стыковалась с той постперестроечной действительностью, которая царила тогда.
И ты знаешь - я напился, напился серьёзно, и художник сделал ещё глоток, затянулся ароматным дымом сигары и спустя минуту продолжил…
Когда я проснулся ,и даже не знаю сколько времени прошло, почувствовал, что лежу ухом на разбитом телефоне.
Я встал принял душ и чётко знал ,что мне теперь делать. Я неделю бегал по Москве и везде занимал деньги, под залог комнаты своей бабушки, под квартиру своей жены , под квартиру родителей, стрелял деньги у друзей, соседей и знакомых и на все покупал валюту, занял даже у бандитов приличную сумму, а потом, да всё правильно был «чёрный вторник» рубль рухнул в тартарары, и я заработал кучу денег, а потом спокойно раздал долги.
И лишь тогда понял, что это был не сон. Да в моём старом туристском советском рюкзаке лежали пачки реальных денег и при этом я не спал, а сидел и пил коньяк, теперь я мог это себе позволить.
Второй раз я увидел «вещий сон» как то вечером, тогда мне под руку попался тот старый сломанный телефон, и не зная зачем я включил его на зарядку. А потом отвлёкся и проснулся на следующее утро, и встав под душ уже знал, что встречу свою потерянную фею снова .
И тогда снял вот этот самый номер в «Метрополе» купил букет и поехал ей навстречу . И всё было как во сне и её глаза бирюзовые, с ресницами длинными упругими, как колонковые кисти, платино-пепельные волосы…
И даже расстёгивая пуговички на её блузке, испытывал ощущение, что оказался опять в том же фильме, но уже во второй раз. Как и во сне в нужный момент упала с ноги туфелька, и каждый вздох и прикосновения и объятья полностью совпадали с тем самым сном .
А потом был август 98, и снова я взял кредиты где только мог, благо о дефолте знал за месяц… И было снова всё как во сне , чему я уже не удивился и стал очень богатым, можно даже сказать неприлично богатым. Купил себе тот самый островок и остались деньги ещё на два… Послушай настоящий остров, а название, название какое «Pink Pearl» (Розовая жемчужина) - причём по цене трёшки в Сокольниках.
Чтобы окончательно убедиться, что всё дело в телефоне, пригласил своего одноклассника, а сам телефон спрятал в этом кресле и включил его… Ты будешь смеяться, но свою голову я экранировал фольгой, для чистоты эксперимента… Через минуту одноклассник заснул, а через пятнадцать минут после того, как я выключил телефон, открыл глаза, резко встал из кресла а потом рванул к выходу. Месяц я его не мог вызвонить, но потом узнал из телерепортажа, что он придумал какой-то сверхпроводимый материал и утёк в Лондон на ПМЖ.
На следующей неделе я проверил телефон ещё на двух, а потом начал брать за свои сеансы деньги, потом большие деньги, потом, огромные деньги . И ты знаешь мне их платили, причём у кого их не было до сеанса, писали мне расписки на долю в будущих прибылях, ты знаешь почти весь список Форбс - мои должники…
Но месяц назад моя принцесса выкинула тот телефон, дёрнул же её чёрт сделать мне подарок -навела порядок к моему дню рождения. Чуть - чуть не успел я, хотя перевернул верх дном всю «Метрополевскую» помойку, бесполезно всё вывезли с концами .
Но недолго я горевал, не получился из меня Вольф Мессинг, да и начал бы спокойно проживать заработанные миллионы . Но ведь беда не приходит одна - нашёл меня одноклассник, тот ещё Павлик Морозов. Почему Павлик, была история в которой он не последнюю роль сыграл. У нас в классе один ученик, украл классный журнал с оценками и жёг его в подвале и ребят пригласил, чтобы не скучно было. Ну, а этот сдал всех с потрохами директору. Просто он после школы мечтал следователем быть, насмотрелся сериалов советских и совсем больной на эту тему стал . Но время похоже повлияло на него не сильно, если и изменился то явно не в лучшую сторону. Короче приходит ко мне и сразу припёр к стенке и говорит - или ты скажешь откуда у тебя деньги и мы разойдёмся мирно, если нет ….
И послал бы я «Павлика», но вот только он действительно решил довести дело до конца. Поэтому прошу тебя помоги, охрану я отпустил давно и так меня его топтуны везде сопровождают и прослушивают, кроме этого номера.
За те деньги, что я плачу, хотя бы говорить здесь могу, ничего не опасаясь, короче помоги мне выбраться отсюда. Через полчаса сюда приедет скорая помощь, а ты переодевайся в мою одежду, тебя вынесут на носилках, прикрыв простыней, оденут кислородную маску, а на лоб положат лёд и пальто понесут моё в руках. Так что шанс, что поскачут за тобой огромный, а я тем временем и он достал из шкафа парик и мешковатый костюм какого-то папика, начал преображаться в немецкого пенсионера-туриста. Прошло полчаса и мы услышали сирену реанимобиля. Он протянул мне пару пачек, туго перетянутых резинкой - это тебе гонорар за неудобство, но ты не волнуйся всё будет в порядке, я эту сцену видел ещё когда телефон работал.
И ещё скажу, через год у вас тут все в медицинских масках ходить будут , а через три лучше вообще уезжай в деревню, короче сам узнаешь... Но тут в дверь постучали и затем вошли двое с носилками и врач с чемоданчиком…
Остров "Розовая жемчужина"(.«Pink Pearl») Расположен в трёх милях от побережья Никарагуа. Площадь – 2,5 акра (10,1 тыс. кв. м). На острове есть бассейн, дом с кухней и ванной комнатой. Тут нет комаров. Остров немного продувается, поэтому ночью кондиционер не нужен. Отличное место для спортивной рыбалки и дайвинга.
Подробнее на Сравни.ру:
Пришёл этот мастер к нам с киностудии: сами знаете, без реставратора мебели ни одна съёмка мало-мальски нормального фильма не обойдётся. Да и как обойтись? То какой-нибудь гусар в окно с саблей наголо - и весь ампир в щепки пошинкует. То насквозь революционные матросы своими штыками из «гамбса» дуршлаг сделают. То Кутузов всё впопыхах побросает, убегая из Москвы. Да всё давным-давно с Чапаева-то и началось: он первым взял за моду табуретки оземь крошить.
А ещё периодически пожар в усадьбе снимать приходится: то у Дубровского, то у не менее какого достойного дворянина. А последнее время моду взяли про экстрасенсов, те, куда ни глянут, аккурат дырка получается дымящаяся. Может, из-за того что с артистами этими работы по горло, не выдержал тот парень. Ни отдохнуть тебе толком: всё время бегом, бегом, бегом. Зато пить иногда приходилось вместе с народными любимцами, а это удовольствие и для ума, и для желудка, если, конечно, формат фуршета ограничивался одним днём.
Появился он у нас, и сразу ко двору пришёлся - и работа у него спорилась, и рассказать был мастак. Да хоть в кино его какое вставить, и то фильм не испортит. Молодой парень, плечистый, чернявый, а на челе клок седой живописный - нечасто такое встретишь. Мы его всё подкалывали - не ты часом ли гроб панночке реставрировал, когда «Вия» снимали. Но он только отшучивался, мол, клок корнями в зуб мудрости уходит, по уму, мол, ему уж лет девяносто, или слегка картавя: «Вы Ленина живьём на съёмках не видели. А то небось у вас не только голова, но и яйца поседели»
Случилось как-то раз мне с ним на объекте работать, музей к юбилею поэта заканчивали. Назавтра в двенадцать дня начальство высокое должно было приехать. Работали почти до ночи, метро не ходило, пришлось пешочком в надежде поймать такси. Побрели через центр мимо Большого театра в сторону Покровки. Идём, а там, на афише, дива несусветной красоты прям в полный рост. Ну мало что ль по городу афиш? А только спутник мой в лице слегка изменился закурил и начал так издалека.
- Уж в каких фильмах я только не мелькал - в массовках подрабатывал, случалось. А только побывал я внутри самого настоящего детектива благодаря вот этой самой распрекрасной певичке.
Он, конечно, добавил ещё несколько прилагательных, но не думаю, что они смогут передать то чувство и интонацию, какие были заложены в существительном – «певичка». Я ждал продолжения.
- Сидел тогда без гроша, а тут она всё мелькала на съёмках в соседнем павильоне, что-то изображала - вся из себя принцесса,смеялась неестественно,выкаблучивалась, и все вокруг неё вприсядку. Посмотрел тогда на всю эту чехарду и пошёл к себе в мастерскую. Директор студии как раз привёз домашнее бюро в полировку. Стою полирую - весь в халате белом. Всё чин по чину, лас аж поёт под губкой, масло выпотевает, как утренний туман. А из-под шеллака такой красоты махагон, прям как огонь в камине переливчатый. Тут стук в дверь. Заходит та самая, охи-ахи: «Ой, да вы волшебник! Ой, да вы со старинной мебелью на ты! помогите спасите, приходите, выручайте!»
Это потом я узнал, что она почти год до того справки наводила и постучалась ну совсем не просто так. Пригласила к себе, конечно же, на Тверскую. И как могло быть иначе? Где еще примадонна может божественные звуки извлекать из горлышка-то позолоченного? Да без вида на Кремль любая трель поперёк пищевода встанет. Пришёл, сели в гостиной среди красот: всё сплошь восемнадцатый и девятнадцатый век, одна она середины двадцатого. Вещи непростые - в Эрмитаже обзавидуются. А одна картина почти во всю стену над диваном - так вообще на кисть Брюллова походила. Без малого часа два всё вокруг да около, прямо как на картине Иогансона «Допрос коммунистов», даже кресло, что на первом плане, точь-в-точь. И уж когда я готов был сознаться в поджоге Рейхстага, она предложила найти дедушкин тайник в секретере.
Про секрет тот рассказывала ей бабка, по всему видать, та ещё контра дворянского разлива. Вишь, что удумала: вместо того чтоб всё ценное в ЧК оттараканить, попрятала. А ведь могла на свои трактор построить и детей обучить, чтоб вспахали борозду до самого Магадана. Из-за них-то и не хватило кирпичей для построения светлого будущего, большого да чистого. А сладкоголосая обещала в любом случае наградить по-царски. То ли фото с автографом, то ли деньгами - аж месячное жалованье посулила. Согласился и почти совсем не из-за денег. Во-первых, случись чего, так теперь всё равно сразу на Петровку и потянут, а во-вторых, захотелось сыграть партейку с самим Гамбсом. Не часто приходится нашему брату в таких баталиях участвовать.
Пока кофе то пили, да из головы она чайной ложечкой с вензелем мозг выскребала, глазами через пиджак позвоночник массировала. Бросил взгляд на её колени, колени это громко сказано, на самом деле на ней была юбка в пол и жакет крупной вязки. На коленях её лежала элегантная трость с костяным набалдашником, сразу и не поймёшь, мужская или женская. Века-то серебряного вещица, тогда было уже сильно всё поперепутано. Вдруг бах! Что-то щёлкнуло, и трость на пол, только не вся. Смотрю - в руках у неё костяной набалдашник со штыком треугольным, аж сантиметров в сорок. «Ой, - говорит, - извините, сама не знаю, как получилось.» Только взгляд у неё как гиперболоид инженера, сбежавшего с Зоей из России.
Тут захотелось мне изобразить волнение: утюг, дескать, оставил, наверное, он цвета гангрены фиолетовой с лилово-синеватым оттенком. И потихоньку так в прихожую задним ходом. Извините, побегу. Так и распрощались. Рванул, шнурков не завязав толком, а она, как фемида с мечом незачехлённым: жду, говорит, завтра к двенадцати.
После короткой паузы мой собеседник продолжил: - Приснилось небось, подумал я спозаранку и вроде прогнал от себя дурной сон, щурясь от утреннего субботнего солнышка. Но нет, не приснилось. Вот и бумажка с её телефоном на столе под будильником. Конечно, можно попросить соседа, чтобы он позвонил, сказал - увезли, дескать, на «скорой», может, с поносом или золотухой двусторонней, или в армию забрали, или Пал Палыч вместе с Зинулей скрутили и уволокли за ноги на Петровку.
Но невзирая ни на что и не глядя на сотрясение всех внутренностей своего
тонкоустроенного организма, ровно в двенадцать стоял у её дверей. Пришёл и сразу за работу: отодвинул секретер от стены, с трудом оторвав от пола, расстелил старую кухонную клеёнку. Понятное дело, чтобы бриллианты не раскатились по всему паркету. Хозяйка села неподалёку в старинное американское кресло-качалку, согнутое из благородно мерцающих стальных полос с бронзовыми токарными шарами. Она сидела, что-то мурлыкая, опираясь на подлокотники с длинными кистями из кручёной шёлковой нити. Слава Богу, трость оставалась в прихожей, а на коленях - лишь затрёпанный томик в сафьяновом переплёте. Одета она была в чёрный японский халат, расшитый какими-то золотыми птицами, потрясающими воображение красотой и тонкостью работы. Халат был оторочен золотым шитьём, и такой же золотой пояс был небрежно завязан на изящной талии весьма замысловатым узлом. Ноги были в нарядных чёрных тапочках с меховой опушкой. Золотой бантик с драгоценным камешком посередине явно показывал, что сии черевички были изготовлены не иначе как для жены японского императора, а может, кого рангом-то повыше.
Рядом с ней стоял какой-то огромный фарфоровый чайник, из него она постоянно подливала что-то, щекотавшее ноздри жасмином. Полчаса примерно ушло на внешний осмотр, а дальше счёт времени был потерян - работал как учили: аккуратно и скрупулёзно, как запрограммированный робот.
Прошло достаточно времени, и были вытащены абсолютно все доступные ящики и ящички, даже те, что потайные, и за центральным театриком, и те, которые были похожи на ступеньки с кнопочкой секретной.
Ещё через час пилястры тоже открыли свои недра. И тут она словно хищная птица, выпорхнув из качалки, встала за спиной и заглянула через плечо, обдав зефиром своих куртуазных духов. Перехватила эти ящички и высыпала на стол какие-то письма, перевязанные прежде голубой ленточкой, счета, пару блокнотов, ещё какую-то мелочёвку - украшение семейного архива. Прошло часа полтора и, измерив все толщины и глубины и простучав все ящики и ящички, обнаружил в одном двойное дно, но, чтобы попасть туда, пришлось нажать на шуруп в креплении замка. А под ним-то и был хитрый рычажок. На всякий случай, чтобы упредить удар тростью, позвал хозяйку, нажал на рычажок, и с мягким щелчком дно, слегка подпрыгнув, открылось.
Нет, ничего ценного: так – какие-то документы на владение несколькими домами, что на Страстном бульваре, на Солянке и Сретенке. Певичка, тяжело вздохнув, тихо сказала: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство.»
Усталость была смертная, а результаты нулевые. Какой к чёрту Гамбс? Как сейчас сказали бы: «да сплошь понты», за каких-то десять часов - и все секреты наизнанку…
Тем временем прогулка наша по ночной Москве продолжалась, мы шли и уже не голосовали проезжающим мимо машинам с призывно-зелёными огоньками. Я даже нарочно начал замедлять шаг, боясь, что вот через минут двадцать после Таганки нам придётся расходиться в разных направлениях. Закурив новую сигарету, он продолжал:
- Я начал потихоньку, ставить всё на место. Поставил откидную крышку для письма, стал регулировать свинцовые противовесы. Она пошла в сторону балкона, гордо поднятая голова со слегка вздёрнутым носиком сникла. Это была не она, а смертельно уставшая женщина, неопределённого возраста, только что получившая похоронку. Невооружённым взглядом было видно: она ждала чего-то такого «что ни в сказке сказать, ни пером описать», а тут бумажки на дома, в которых поселились бодрые строители светлого будущего. Когда она обернулась, было видно, как она грызёт мундштук с длинной дамской сигаретой.
Вдруг она достала из кармана маленький женский пистолет тёмно-стального цвета и стала поднимать его к голове. Причём в тот же момент всё во мне окаменело, я замер, инстинктивно закрыв глаза. Выстрела не последовало, раздался слабый звук бойка, ударившего по кремню. Тут стало понятно: браунинг был простой зажигалкой. Ну после такого стресса я тоже закурил, причём даже не считая нужным спросить разрешения. Сел на табуретку и тупо уставился на остов секретера. У меня даже проскочила мысль: «Эх, надо было из дома взять хотя бы монету какого-то курфюста, завалившуюся за локотник кутанного немецкого кресла. А то вдруг мадам начнёт себя жизни лишать, ничего не обнаружив в «семейном сейфе». И ещё пришла дурацкая мысль, что иногда воображаемые сокровища, которые теоретически можно достать в любую минуту, получше будут чем дырка от бублика. Я сидел и смотрел, как пепел падает с сигареты прямо на клеёнку. Я же только её зажёг, а затянулся всего пару раз.
Привело меня в сознание чувство, что мой затылок прожигает чей-то взгляд. Наверняка каждый в детстве что-нибудь выжигал на фанерке, подставляя линзу солнечным лучам. Затаив дыхание, наблюдал за чудом: солнечный зайчик сначала становится ослепительно белым, потом края белой точки слегка чернеют, появляется сизоватый дымок, он постепенно темнеет, и через какие-то секунды - первый язычок пламени, а вместо яркой точки - чёрный дымящийся кратер размером с чечевицу.
Может быть, взгляд, а может, природное упрямство и та самая капелька везения, которую жизнь аккумулирует из вёдер пота, пролитого в жизненных муках радости. Не знаю, почему пришла в голову дурацкая мысль задвинуть комодные ящики в обратном порядке. И когда я вставил нижний ящик на место верхнего и остальные два на оставшиеся места, капитель правой пилястры с лёгким щелчком открылась и из неё выпал тяжёлый старинный ключ с какой-то бирочкой. Я поднял его с пола, прочитал номер и увидел эмблему банка, фасад которого и теперь выходит на Кузнецкий мост. Передал его хозяйке и, не увидев никакой радости, понял, правда, чуть позже, чем она, что цена этого ключа не дороже цены железа, потраченного на его изготовление, ибо и к фасаду банка давно приколочен серп и молот.
Тут она нервно заходила по комнате и вдруг спросила: «А не могли бы вы на балконе постоять, пока я руки помою после этого жуткого ключа - он небось скарлатиной оброс в этой дырке холерной?». Секунды не прошло, как я оказался на балконе и почти обрадовался, вдохнув свежего вечернего воздуха, если бы ни одно «но»…Она вниз до упора повернула старую бронзовую ручку, запиравшую дверь балкона со стороны комнаты. Я стоял на балконе и любовался и на поток машин, и на степенно и праздно прогуливающихся по Тверской нарядных граждан. Конечно же, тот факт, что весь этот чудесный жасминовый чай из огромного фарфорового чайника требовал свободы, был очевиден, как и предусмотрительность барышни, боящейся, а вдруг не все тайники уже выпотрошены, и чем чёрт не шутит, вдруг там спокойненько лежит камушек размером с перепелиное яйцо.
Всё, кажется, оставалось только поставить ящики по своим местам, и, получив свои кровные, пока ещё не так темно, отправляться домой. И тут меня посетила мысль: ну не шестивёдерный же самовар стоял рядом с хозяйкой и не к хирургической же операции намывает руки примадонна. Я обернулся и тотчас превратился в соляной столб. Хозяйка лежала на полу почти в трёх шагах от балкона, она была мертвенно белого цвета, и поза её могла бы вызвать восхищение, если бы из уголка рта не стекала тонюсенькая красная струйка крови. Теперь я сам чуть не сполз на пол, ибо ноги не только не выдерживали веса ставшего вдруг свинцовым тела, но и, похоже, даже не могли удержать веса надетой одежды. Надо было срочно что-то предпринимать: или разбить окно балконной двери, но тогда алиби, (почему-то первое, о чём я подумал, было алиби) - не стоит и ломанного гроша, или орать с балкона «Спасите! Помогите!», пока кто-то из этой нарядной публики ни остановится под балконом, ни вызовет пожарных, скорую и в конце концов милицию, пройдёт, наверное, ещё полчаса и тело окончательно остынет. Почему-то даже в мыслях горизонтальнолежащая примадонна ассоциировалась с «телом», отчего голова моя вместе с остатками более-менее практических мыслей, стала раскалываться на куски.
Теперь картина провести остатки своей жизни за решёткой, стала наиболее реальной перспективой ближайшего будущего. Тут я заметил полуоткрытую форточку, взобрался на внешний подоконник , подтянувшись, свесился через огромную форточку старинного окна и смог дотянуться до оконной ручки. Да, теперь таких оконных приборов не делают, а в старину ручка была всего одна и находилась строго по центру оконной рамы. Через секунду преграды рухнули и разлетелось на кусочки возможное алиби - ибо теперь я был внутри комнаты наедине с телом, не подававшим ни малейших признаков жизни, а не на балконе, запертым о стороны комнаты. Мысль эта пронзила меня и заставила сползти перед «трупом» на колени. Я пытался понять, нужно ли звонить в «скорую» или врачей беспокоить не следует, а следует звонить «куда следует». Тут мне показалось, что маленькая синяя жилочка на её виске еле заметно пульсирует, и тогда я наклонился вплотную, чтобы разглядеть что-то похожее на остатки затухающей жизни и даже подул на прядь, эффектно упавшую на её словно выточенное из мрамора лицо…
В этот момент по лицу рассказчика пробежала судорога, он передёрнул плечами, и, похоже, электричество, пронзившее его в этот момент, ушло в землю. Он закурил ещё одну сигарету и, затянувшись подряд два раза, продолжил:
- Так вот, если ты видел, как змея выкидывает своё тело и впивается в свою жертву, - так вот это было то же самое, Она впилась в меня губами, только вместо крови у неё, видно, были остатки дорогущего вина, ибо послевкусие и танин с изумительной косточкой чувствовались на губах ещё год. Шок был такой силы, что, то ли от перенесённого стресса, то ли от энергии шаровой молнии, которой обладала горизонтальная певица, я начал проваливаться в объятия, с таким искусством приготовленные для меня…
Наверное, после такой сцены можно было опускать занавес и собирать урожай корзинных цветов. Может конечно, «Джульетта» чуть-чуть поторопилась или изобразила «африканскую страсть» чуть более страстно, чем это принято у самих жителей африканского континента. И хоть парень он был не самого робкого десятка, в этот раз оказался не готов к таким экстремальным выражениям чувств - испугался от неожиданности и испытал ужас, возникающий при оживлении мертвецов. Сцена, сыгранная ею, была великолепна, правдива и могла бы поставить весь Большой театр на уши или на колени, но такое сильное лекарство, рассчитанное на огромный зал, буквально подкосило неподготовленного зрителя, и вместо криков «браво!», «бис!», оваций и поцелуев, почти обездвиженный, тихо отползал он в сторону прихожей. Может, для артистов это самое оно, но вот только в жизни, отползать пришлось с выпученными от ужаса глазами, а выдохнуть герой смог уже только на лестничной площадке…
Жил был художник один» - ну кто у нас не знает про художника и про розы коих миллион с хвостиком … Только никто его живого в глаза и не видел. А мне вот представился такой случай. Может и наврал он мне всё тот «художник», тот самый, положивший к ногам своей любимой всё, абсолютно всё что у него было . Но как это проверишь ,да и надо ли проверять, так хочется думать, что есть та самая, самая настоящая любовь, ну как в кино, чтобы со слезами, с отчаянием, ну вроде, как с обрыва и в пропасть ради любимого человека.
Выхожу я как то из лифта на своём этаже, поздно было, почти ночь и уже вроде подошёл к двери, что перед тамбуром где квартиры, но тут почувствовал взгляд-обернулся. Вижу в углу у батареи мужик сидит, вжался напоминает икеевскую кресло-грушу. Я не успел рот открыть, а он начал во всю жалобно так - Прошу вас не выгоняйте, утром я сам уйду, вы меня здесь больше не увидите чесслово, ну правда, мне только до утра, ну пожалуйста …
Я присмотрелся, а на меня смотрит вылитый Николай Бурляев в роли Христа из фильма «Мастер и Маргарита».
Глаза горят, щёки ввалились - впалые аж вот-вот скулы внаружу …
А потом ещё плотней вжался в угол и затих, мне даже показалось, что нет никого. Сел дома ужинать, а кусок в поперёк горла встал .
Тогда я собрал мужику со стола какой никакой еды и пива банку с холодильника, пачку сигарет нашёл, с тех времён валялась, когда сам ещё курил.
Мужик вздрогнул когда я дверь открыл, не веря своим глазам взял тарелку и проглотил всё с неё почти мигом, а потом закурил и откупорив банку стал буквально наслаждаться каждым глотком. Посмотрев какое вкусное пиво, я не выдержал и рванул домой, принёс с балкона ещё две - одну ему, а другую себе.
И тут он опять за своё, ты отец прости, я завтра точно уйду, ты уж извини просто я подрался с главным, он завтра проспится, и я снова к своим уйду. А сейчас мне туда ну никак нельзя, убить может старшой наш. И тут только я заметил, что на его грязной щеке и под чёлкой следы запекшейся крови.
Курил он красиво, пуская сизые кольца, и смаковал пиво так, что если бы не его прикид, можно было подумать ,что около батареи чуть ли не принц Флоризель отдыхает.
И тут он вдруг ни с того ни с сего начал : -У меня ведь тоже тут неподалеку квартира была в Кузьминках, прямо около парка. Было время я туда на этюды ходил, когда утром туман над прудами такая красота, как раз перед рассветом, птицы замолкают и солнце как благодатным огнём сначала по верхушкам, а уж потом свою половинку в пруд окунает …
Я писал тогда почти одни только закаты и рассветы, меня даже обзывали ранней пташкой в союзе художников .
Но как им объяснишь - не бывает двух одинаковых ни рассветов ни закатов, как и женщин не бывает тиражных... Идиоты только думают, вместо того, чтобы разбудить, понять прикоснуться или стихами к уху или ещё как. Так вот и для меня не было той, которая смогла бы устоять.
Просто не было и всё… А уж когда приходили они ко мне на чай и видели все эти рассветы закаты на стенах, конечно же оставались, чтобы пойти утром встречать солнышко вместе...
И что это за жизнь была тогда у меня, не жизнь а сказка, и не просто сказка - тысяча и одна ночь, и брал почти всегда новою Шехерезаду и до утра дозволял ей быть своей наложницей .
Но произошёл какой то сбой, видно на ковре жизни попался узелок вроде тех, что мастерицы завязывают для удлинения нити. И в этот раз узел был посерьёзнее ,чем всегда…
Нет вздыхала и она, как все и шампанское и шоколадку, и даже присела на край кровати, пока он прошагал в ванную, чтобы надеть свой фирменный махровый халат на голое тело .
Но когда открыл дверь, пришлось протирать глаза, её нигде не было. Ни в кровати, ни под кроватью - нигде…
Он сунулся было на балкон, нет - она ушла … Как обухом по голове, нет такого не было никогда, да и не могло быть. Ведь всё было как всегда и рассветы и закаты и пластинка отель Калифорния и поцелуй за ушком … Нет он сел на кровать и стал чесать свою бестолковку, ну и дела.
Встретил её случайно уже через месяц в театре, и теперь уже она одарила его взглядом и разрешила угостить шампанским. А дальше покатился он по наклонной, первый раз такое - вымаливал свидания, влез в долги, чтобы букет белых роз появлялся у неё каждое утро. Миллион алых роз …
Через месяц он был как раб, нет даже хуже, у рабов хоть какие-то крохи своей жизни были, а у него даже намёка на минуту для себя.
Сначала он пытался выплеснуть свои чувства на холст, но она только подсмеивалась над ним кокетливо покачивая упругими бёдрами.
Он решил всё хватит, надо выкинуть её из своей жизни и выкинул и держался, держался долго дня три.
А потом всё по новой - букет с утра, попытка проводить и встретить с работы, вымаливание свидания в субботу или хоть когда-нибудь.
И тогда он решился на крайнюю меру. В тот вечер костюм его был отглажен безупречно, новые туфли хоть и немного жали, но выглядели безупречно. Он преклонил одно колено и протянул ей конверт. А в конверте была его квартира в Кузьминках, нет не сама она и даже не стопка денег, там лежали две путёвки на кругосветное путешествие в каюту люкс.
Тут её лицо озарилось насмешливой улыбкой, - Ты знаешь я вообще-то замужем и мой муж завтра возвращается из антарктической командировки, так что ну никак не получиться,ты уж извини ...
А доводилось ли вам бывать в Вероне, да город у них такой - сразу позади гор, промеж тех, что и доводилось лазить самому генералиссимусу Суворову с нашими богатырями. Ещё в географии Альпами кличут. Да нет точно Альпы.
Там даже громко ругаться нельзя. Беда может приключиться, солдаты наши хоть и вполголоса, но сами знаете слова то отборные, любую снежную шапку обрушат. Ну а как через гору пушку стопудовую перетащишь.Русское слово по силе волшебное. Да хоть любого спроси, слово хоть иногда и не круглое, даже то, что покороче и покрепче, всё одно в любом деле подмога существенна. Наше то словечко и ржаву гайку никчёмную открутит, да хоть боль несказанную, если слегонца молотком с размаху, да по пальцу до цвета синего. Только оно и выручит, говорю вам слово наше волшебное, да ум, что с детского сада с трепетом до пенсии не тревожим.
Короче горы закончились, тут и Верона, ну прям как у нас районный центр какой с телеграфом, только сильно потрёпанный, ни кумача тебе, ни Ленина на площаде. Бедно живут, некоторым домам лет по пятьсот смех один.
Выходит, мил человек, как горы закончились, там Верона. А за ним рядышком, если напрямки тоже городишко умирает, куда ихний председатель смотрит и парторг — улицы водой залиты, похоже трубы прохудились, как у нас на ферме. Но народ кремень — лодки смастырили, людей спасли и видать в район подались — чу Мазай да зайцы, одно название этому безобразию.
Но я то про Верону ихнию начал, нет там конечно и другие каки города есть. И где башня крен свой вертикальный от жизни тяжёлой утратила, а народ тудой со всего света косяками круглый год. Нет бы к нам в село передовое — так у нас все дома,считай с детства косину держат наклонную. Даже Ленина, что недавно серебрянкой то освежали, слегка завалиться решил. Вождь - понятное дело, от мыслей каких несовместимых с головой накренился.
Один прямёхонёк председательский дом, глаз натёр да мушку сбивает - из ряда вон, как бельмо на рояле, аль на новом спинжаке чесучёвом. Так он зараза в евонный фундамент весь цемент и вбухал, что для фермы привезли. Конечно знал гадюка - не жильцы наши коровы, может ген какой с дефектом хромосомным затесался. А только не могут они без сена и комбикорма - ни молока толкового дать, как на пакетах пишут. Даже вес живой удержать толком - без пищи. Не пухнут с голода как в учебниках то ветеринарных наобещали. Нет подлые копыта всё в бок откинуть норовят - сучье вымя.
Но я вроде опять про городок то Вероной, что кличут. В школе все небось проходили иль кино до шестнадцати, которое в клубе то смотрели глазами. Про парочку как раз с этого захолустья. Вроде как смертельная невзгода от чувства неокрепшего. Понятное дело совсем от рук отбились, вместо того чтобы глобус иль гербарий какой глазами полировать, к классикам да основоположникам мыслью тянутся.
Нет туда же, стыдоба одна, любовь они как в видеосалоне со всякими глупостями устроили, хахаль ейный парнишку соседского до остановки всякого пульса зашиб. Родителей тоже до конфликта нервного расстроили. Ой плохо у них та история с трали - вали душевными завершилась.
Лучше бы на ночь теорему какую почитали, чем прижимания обжимать. Да закончилось всё неважно, как в кино индийском — потери три человека, а про тех кто граппы обожрался в финале, я вообще молчу.
Да уж в третий раз про гнездо любви, то опять сызнова. Я то хоть портки с Ломоносовым на пару в университете, что на горах Ленинских не просиживал, но всё одно какой никакой стартап выносил спозаранку.
План экономический, да стратегия бизнесовая мозги оседлали, да в голову постучались, когда мы мимо дома вымышленного проходили.
Люди импортные вконец обезумели, стоят под балконом, где и не жил то никто из парочки этой. Даже я головой то своей слабой к географии понимаю, да и не было их в жизни. Только в башке писателя обретались родненькие, да уж какой балкон — неучи я вас спрашиваю. Нет глупые ходят натирают девку бронзовую и фотоаппаратами аж до крови щёлкают.Подворотню росписями наскальными, как у Цоя в Москве изукрасили.
И тут я аж просветлел в одночасье — решил яд продавать несвежий, тем что молодые из Вероны траванулись. Невзаправдашний конечно, что то вроде пепси с колой. Вроде как только для прожигания дырки в животе учебной. Купил пузырьков пустых в соседней аптеке и пластырь липучий. Благо фломастер оранжевый у меня завсегда с собой. Вдруг подпись какую серьёзную учинить придётся. Написал на пластыре ЯД, приклеил, и стал его людям за монеты продавать, тем - что под балконом, растроенные горем убивались, ну а я им на сувениры памятные.
Пошло дело, очередь даже от натёртой девы, ко мне переметнулась. Все хотят видать спробовать иль на себе, или друзей душевных угостить — быть может заслужили. Яд как пирожки с капустой прямо в лёт. Пошло дело, я даже для иллюстрации красивой артистов нанял, пущай лежат и мукой смертной душу из желудка вынимают.
И чтоб как тот учил , который паузу держал из сил последних , я налил им кьянти и портвейна в пополам смешав, как нас учили. Понять ведь надо душу и артиста, попробуй полежи, да хоть на камне тёплом, и то преет задница и затекает глаз, всё от жары и пота — хоть кажется нехитрая работа.
Душа запела вдруг, и я заговорил стихами «бабло текло, и яду завались, вот это бабки и вот это жизнь!»
Уж начал я подумывать про линию разлива, в родном колхозе, но тут кончилась лафа. меня встречали местные братки, итальянского происхождения и фамилия такая прям как в аптеке Карвалолло. Говорили недолго, но понятно- маму мию, в уно моменто обещали устроить. Согласился, не смог я предоставить выписку из домовой книги нашего колхоза про Популлети и остальных итальянских родственников.
Пришлось поделиться и ядом и деньгами- уговорил их забрать всё. Поехал домой обратно и думаю, нет не брошу стартап то денежно -прибыточный. Да лучше то такое дело дома то продолжить. Голова от коммерции форму гранёную принялась набирать, даже мысль краеугольная из неё вытарчивать стала. И вот ведь фарт какой...
Пожалуйста зарабатывай в своём селе родном до боли под желудком и зубе : дома у нас покосились почище, чем в городе с подозрительным названием, а водкой самопальной глашиной - пол посёлка надысь то траванулось, и даже шурина оглоблей, прям как Тибальта кудрявого до смерти полной, и последнее - а уж грязи и воды у нас вообще как грязи.
Всё с фермы течёт свежее да аромат душистый испарений витаминный. Ну и какого рожна всемирному туристу ещё надо. В кафе с паутиной интернатной правильно подсказали люди добрые- чуток маркетистого пиару, и вмиг народ с за бугра сбежится. А уж яду то я им, такого — что пальчики оближешь.
«Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская страна…» Душ стегал его тугими, как нагайка, каплями. Аркадий Валентинович горланил любимую ещё с детского сада песню. Получалось весьма неплохо, не хватало, правда, смокинга и прожекторов. Хотя, впрочем, пел он для себя, пел залихватски, уж получше какого-нибудь Кобзона. Потому как пел не за деньги, а от нахлынувшего на него чувства. Огромные крылья слегка мешали мыться, но как без них? Ещё бы - она согласилась!
Согласилась - и сама, сама назначила ему романтическое свидание. Теперь это так прямо и называется. Не как там какой-нибудь «вокзал на двоих»: скоренько, скоренько. А по-настоящему: с шампанским, с долгим тягучим танго, с шуршанием сползающего на паркет платья. Да, конечно, он поставит щемящий мурлыкающий джаз и будет шептать, шептать на ухо...
А запах её бесконечно французских, одурманивающих бархатных духов будет щекотать его ноздри, он прижмётся щекой к её нежной впадинке на виске, где непременно пульсирует тонкая голубая жилка... Она тоже к нему, и тоже жарким влажным страстным шёпотом... «Стоп! - подумал вдруг он, и его тотчас пронзила молния. - А уши , уши , уши!!! Вдруг на пути тех божественных муси-пуси окажется мельчайшая песчинка банальной ушной серы, исказит тончайшие переливы её любовных трелей». Самое главное забыл - отполировать уши ватным тампончиком, ушной палочкой до безупречной чистоты, которую теперь он сам источал, как «вселенский Мойдодыр», именно так, именно с большой буквы. Сейчас он даже скрипел от стерильной чистоты и блеска. Ничто не должно исказить тот призывный зов, после коего... Тут у него от всех этих фантазий сладостно засосало почти повсеместно, и земля перестала быть плоской.
Чудесные иностранные палочки для чистки ушей были на своём месте. И он, радуясь даже такому пустяку, что не надо накручивать вручную вату на жуткие шершавые спички балабановской фабрики, продолжал мурлыкать: «Кипучая, могучая, никем непобедимая…» Вскоре Аркадий Валентинович довёл ушную раковину до состояния, близкому к идеалу. И собирался кинуть ненужную «ухоковырялку» в ведро, но тут же застыл как вкопанный.
Обмотанное на поясе полотенце от ужаса сползло на пол, язык прилип к нёбу, глаза стали заподлицо со лбом, а отвалившаяся от удивления челюсть больно ударила по кадыку. Он держал в руках маленькую пластмассовую трубочку модного цвета фуксии без ватного тампончика. Осмотрев пол, он понял, что пора менять песенный репертуар. С другой стороны, жизнь вложила в него столько оптимизма, а предвкушение рандеву с томной брюнеткой зарядило, как целая тонна жень-шеня. Он бодро запрыгнул в наглаженные трусы и подумал: «Пусть нас гнут, но мы крепчаем!». Благо, поликлиника была ровно в двух шагах от дома. «Нет, не пойду к платному, лучше куплю ещё бутылочку женского сладенького ликёра, будем после потягивать, накинув на плечи простыню».
И через минуту он, с обаятельной, как у Ретта Батлера, улыбкой стоял перед тётенькой в регистратуре. Но в наших регистратурах и не такие улыбки видели. Скоро он выяснил, что попасть к ЛОРу ничуть не проще, чем записаться на приём к фрау Меркель. Хотя к Меркель ему теоретически мог бы помочь попасть, например, президент, за которого он постоянно голосовал и который время от времени делал ей хенде хох. А в поликлинике он ни за кого не голосовал. И мало того, у него нету флюорографии, и справки из наркологического диспансера, и медицинской карточки, и вообще много чего нет. А есть у него только право - встать в очередь к своему терапевту, который и будет решать, куда его направить и что делать с ваткой, которую он спрятал в ухе неизвестно с какой целью.
Напрасно он пытался объяснить в регистратуре, что от армии он не косит, а давно отслужил, был отличником боевой и политической и был настолько предан командирам, что стучал на тех, кто самоволками и пьянками пытался подорвать боевую мощь «красной армии». Возможно, только поэтому-то, разглядев в нём идейно близкого человека, дежурная, со слегка пробивающимися гвардейскими усами, фактически подарила ему дополнительный талон без номера и часов приёма. И заботливо протерев пот с его изрядно блестевшей, теперь уже липкой макушки, посоветовала в свободное до приёма врача время, пройти флюорографию. «Иначе, сынок...», «сынком» она назвала его из жалости, видя, как он начал приобретать вид, достойный для обращения к доктору. Тем более никакая она ему не «Скарледь о’ Харю», чтоб скалить зубы на рабочем месте. Ещё бы, ведь и она давала клятву, уж если и не самому Гиппократу, то хотя бы старшей медсестре, и не могла отправлять к врачу здорового человека.
Время тикало не переставая. Он нарезал уже кругов тридцать по длиннющему коридору, выучил наизусть симптомы всех описанных на плакатах недугов от коклюша до дизентерии, и мог рассказать их в любой последовательности справа налево, слева направо, сверху вниз и даже наоборот. И тут, вспомнив про флюорограмму; вприпрыжку поскакал в рентген кабинет. Постучал – глухо. Ещё, ещё и ещё, и лучше бы он плюнул и ушёл. Да, это был не его день - поэтому в створе двери показалось премиленькое личико.
- Заходите, больной, - произнёс премиленький ротик. - Раздевайтесь, подбородок на место, пупком не царапайте стекло, замрите, не дышите, одевайтесь.
Он быстренько поспешил на исходную к терапевту, но зря - очередь не сильно продвинулась, скорее, наоборот, у двери выстроилась дополнительная, из тех, кто только спросить или только поставить штампик. Когда лицо его стало похоже на плакат про лёгкие курильщика с тридцатилетним стажем, он зашёл в кабинет, где врач был полным его двойником - в смысле измождённости и очугунелости, только женского пола.
- Что с Вами?
- Ватка, ухо, флюорография, - коротко, как телеграф, отрапортовал Аркадий Валентинович .
- Вам похоже отдохнуть надо и показаться специалисту, и лучше сразу в диспансер по месту жительства.
- Но у меня там ватка внутри, - он стал стучать себя пальцем по голове между правым ухом и виском.
- Успокойтесь, я вижу, что не кость. Не волнуйтесь, рентген покажет.
- Нет, вы не поняли - ватка в ухе.
- Что, уже торчит?
- Нет, упала внутрь, а флюорографию я сделал, должны принести результат.
- Флюорография головы называется рентгеном, вот выпейте водички, а я вам направление к специалисту…
- К ЛОРу?
- Почти, он специалист по голове, а раз уши растут на голове, он вам и поможет.
- Нет, вы не поняли: у меня голова не из ваты, просто комочек потерялся. Я и ищу его в ухе, запишите, пожалуйста, к ЛОРу. У него и зеркальце есть, и фонарик, он достанет, а то мне на свидание с ваточкой в голове ну никак нельзя.
И почти уже обессилевший врач стал догадываться, чем может помочь «ушник», как в кабинет без стука влетела бледнющая рентгенолог с квадратными глазами.
- Срочно больного в диспансер, у него комок в лёгких
«Чёрт! Ватка просочилась уже в лёгкие! - пронеслось в голове обезумевшего Ромео. - Хотя что тут удивительного? Даже врач так называется: ухо-горло-нос, кажется. Ну а где нос - там дыхание в лёгкие попадает». Обессиленный мозг пытался выстраивать спасительную теорию. Силы начали покидать его, во рту стало противно сладко, голову как будто подложили под чугунную крышку люка. Земля начала уходить из-под ног.
Нет, конечно, лёгкие его были как у пловца марафонца, просто уборщица протирала, как обычно, грязной тряпкой стекло рентгеновского аппарата. Вот и прилипла какая-то гадость, делов-то на три копейки. Очнулся в скорой помощи, не удержали его медсестра с врачихой - долбанулся слегка, как раз шкаф зацепил головой со стороны уха, где и покоилась та самая злосчастная ватка. Боль почти утихла, правда, ухо было теперь намертво примотано бинтами, прям как у Ленина, когда он пробирался с больным зубом в Смольный. Первое, что он спросил, когда очнулся:
- А у вас есть ЛОР с фонариком? - чем ввёл в ступор врачей приёмного отделения, решавших, куда его везти – то ли к лёгочникам, то ли в травму, но он сам подписал себе приговор.
Неделю спустя поджил шрам рядом с ухом, сняли швы, и почти выцвела зелёнка с половины выбритой налысо головы. И даже приглашённый в отделение ЛОР вытащил проклятую ватку. Но пришла беда, откуда не ждали: перестал он петь и в душе, и от души. Паваротти склеил ласты в его внутреннем пространстве и похоже из верхних отделов лёгких перемещался вниз по пищеводу, царапая обезвоженный от нервов кишечник.
И вскоре Аркадий Валентинович перестал петь совсем, порос обильной щетиной и, как не пытался представить себе ту самую брюнетку без того самого платья в своих объятиях, ничего из этого не получалось. Его неотвязной спутницей стала другая муза, с ней он и проваливался в беспокойный сон, с ней же и просыпался в холодном поту - в обнимку с той самой усатой феей из регистратуры, слившейся с ним в горячем аргентинском танго.
