Фантастика

Внимание 18+(Произведение является художественным вымыслом.Может иметь включения нецензурной брани, Автор не преследует цель пропагандировать употребление алкоголя или деструктивный образ жизни. Книга предназначена исключительно для совершеннолетних читателей. Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.) Фантастическая повесть с элементами научного безумия, криминала и человеческой глупости Или о том, как два выпивших интеллигента чуть не уничтожили мировую мебельную промышленность Глава первая В которой два человека, совершенно не пригодных к трезвому образу жизни, совершают открытие мирового значения Если бы кто-нибудь сказал профессору физики Аркадию Львовичу Кацману, что величайшее открытие в истории человечества он совершит благодаря дешёвому армянскому коньяку, тот бы страшно обиделся. Не потому, что не верил в чудодейственные свойства алкоголя. Как раз наоборот. Просто коньяк был не армянский, а французский, причём чрезвычайно дорогой, и куплен исключительно для проведения научного эксперимента по изучению влияния спиртосодержащих жидкостей на способность человеческого мозга воспринимать идеи, противоречащие законам физики. Сам Аркадий Львович утверждал, что никаких законов физики он нарушать не собирается. — Законы физики, — любил повторять он, — придумали не для того, чтобы им подчиняться, а чтобы знать, где именно их можно обойти. Его старинный друг, дизайнер мебели Семён Ильич Бронштейн, обычно возражал: — Аркаша, ты сначала научись обходить собственную жену, когда возвращаешься домой пьяный, а потом уже берись за законы Ньютона. Дружили они лет сорок. Познакомились ещё в студенческие годы, когда Аркадий изучал устройство Вселенной, а Семён пытался объяснить преподавателям художественного института, почему стул вовсе не обязан иметь четыре ножки. — А сколько он должен иметь? — спросил однажды профессор. — Ни одной! — Тогда это не стул! — Вот именно! — восторженно ответил Семён. — Это уже искусство! За подобные идеи его дважды пытались отчислить. Аркадия, кстати, тоже. Но по совершенно другой причине. Он утверждал, что пространство может обладать упругостью, а гравитация вовсе не обязательно должна направляться вниз. — А куда же ей направляться? — интересовались преподаватели. — Куда договоримся! После чего следовала долгая неприятная беседа с деканом. В тот знаменательный вечер друзья сидели в мастерской Семёна. Мастерская представляла собой помещение площадью около двухсот квадратных метров, забитое предметами, которые Семён называл экспериментальной мебелью, а его жена Роза Марковна — дорогостоящим хламом. Здесь стоял диван, на котором невозможно было сидеть, поскольку спинка находилась там, где у нормального человека располагаются колени. Кресло, напоминавшее гигантскую раковину моллюска. Стол с пятью ножками, причём одна была значительно короче остальных. И кровать в форме раскрытой книги. Последнее произведение Семён считал своим шедевром. — Представляешь, Аркаша, человек ложится спать и буквально погружается в литературу! — А если перевернётся? — Ну и что? — Захлопнется твоя литература. Вместе с человеком. Семён обижался. Он вообще считал, что физики — люди чрезвычайно ограниченные, поскольку всё время пытаются выяснить, будет ли произведение искусства работать. К полуночи первая бутылка коньяка закончилась. Вторая приблизилась к середине. Разговор, как водится, перешёл к философии. — Ты понимаешь, — говорил Семён, размахивая рюмкой, — вся история мебели есть история насилия над человеческим телом! — Почему? — Потому что человек вынужден приспосабливаться к мебели! Смотри: стул сделан для какого-то усреднённого идиота. А люди разные! У одного задница широкая, у другого узкая, у третьего вообще неизвестно где расположена! — У третьего? — Не перебивай! Главное — почему человек должен принимать форму кресла? Аркадий задумался. — А какую форму он должен принимать? — Никакую! Кресло должно принимать форму человека! — Ортопедические кресла существуют уже давно. Семён презрительно махнул рукой. — Аркаша, ты вечно опускаешь искусство до уровня санитарно-технического оборудования. Я не говорю о подушках и пружинах! Я говорю о совершенно новой материи! Человек садится — а кресло само возникает вокруг него! Аркадий медленно поставил рюмку. — Повтори. — Что? — Последнюю фразу. — Человек садится... — Дальше. — Кресло возникает вокруг него. Физик замолчал. Потом поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на ночной город. — Сеня... — Что? — Ты сейчас сказал величайшую глупость в истории человечества. — Спасибо. — Но... — Что «но»? — Возможно, именно поэтому она гениальна. Аркадий достал из кармана маленький металлический цилиндр. Размером он был с обыкновенную зажигалку. — Видишь? — Вижу. — Знаешь, что это? — Судя по твоему лицу, либо новая атомная бомба, либо средство от импотенции. — Это генератор локальной гравитационной поляризации. Семён помолчал. — Аркаша, после третьей рюмки можно говорить по-русски? — Хорошо. Эта штука заставляет мельчайшие частицы пространства вести себя так, будто они обладают массой. — И что? — А то, что эти частицы могут удерживать предметы без всякой материальной опоры! — То есть стол без ножек? — Именно! — Кровать без каркаса? — Да! — Кресло без кресла? Аркадий улыбнулся. — Вот теперь ты начинаешь понимать. Семён посмотрел на цилиндр. Потом на физика. Потом на бутылку коньяка. — Аркаша, — сказал он почти шёпотом, — а ведь мы с тобой сейчас уничтожили всю мебельную промышленность. — Глупости! — Почему? — Потому что никто ещё ничего не уничтожил. — Значит, надо попробовать. Аркадий поставил цилиндр на пол. Нажал кнопку. Ничего не произошло. — Ну вот, — разочарованно произнёс Семён. — А я уже начал надеяться. — Подожди. В воздухе возникло слабое дрожание. Сначала едва заметное. Потом более отчётливое. Словно кто-то невидимый начал размешивать пространство огромной прозрачной ложкой. На высоте полуметра над полом образовалось небольшое серебристое облако. — Это что? — спросил Семён. — Поляризованная зона. — А если её потрогать? — Не советую. Семён немедленно протянул руку. Рука остановилась. Не ударилась обо что-то твёрдое. Не погрузилась в мягкое. А просто остановилась. Словно пространство вежливо сообщило, что дальше проходить не следует. — Аркаша... — Что? — Оно меня держит! — Разумеется. — А если сесть? — Подожди, надо рассчитать нагрузку... Но дизайнер уже опускался в серебристое облако. И сел. Вернее, попытался сесть. Поскольку никакого кресла перед ним не было. Однако тело его действительно остановилось в воздухе. Причём не только остановилось. Облако немедленно изменило форму, осторожно обхватило спину, поддержало локти, приподняло колени и даже образовало небольшой валик под шеей. Семён замер. — Аркаша... — Что? — Это... — Ну? — Это лучше, чем секс! Аркадий усмехнулся. — Сеня, в твоём возрасте подобное сравнение уже не является убедительным научным аргументом. Но Семён его не слушал. Он закрыл глаза. Пространство чуть изменило положение тела. Потом ещё. Слегка покачнуло его. Поддержало поясницу. Повернуло голову. И начало едва заметно массировать плечи. — Аркаша-а-а... — Что?! — Если ты сейчас выключишь эту штуку, я тебя убью. — Почему? — Потому что впервые за шестьдесят лет моя спина не болит! Через десять минут Семён спал. Причём спал в такой позе, которую невозможно было бы воспроизвести ни на одном известном человечеству предмете мебели. Аркадий стоял рядом и смотрел на него. Потом достал блокнот. И записал: «Эксперимент № 47. Установлена возможность формирования адаптивной гравитационной опоры. Объект испытания — Бронштейн С. И. Масса объекта — предположительно 92 килограмма. Степень алкогольного опьянения — значительная. Результат — устойчивое поддержание тела. Побочные эффекты — храп». Подумал. Добавил: «Возможно, крупнейшее открытие XXI века». И ещё ниже: «Необходимо выяснить, как выключить устройство, не уронив Бронштейна». Утром Семён проснулся совершенно здоровым. Это обстоятельство произвело на него неизгладимое впечатление. Дело в том, что последние двадцать лет каждое утро начиналось у него с инвентаризации болевых ощущений. Болело всё. Особенно то, о существовании чего он прежде не подозревал. Теперь же ничего не болело. Более того, он чувствовал себя молодым. — Аркаша! — закричал он. — Ты где?! Физик сидел за столом и что-то вычислял. — Здесь. — Ты понимаешь, что произошло?! — Понимаю. — Это революция! — Возможно. — Это новая эпоха! — Вероятно. — Это миллиарды! Аркадий поднял голову. — Вот теперь, Сеня, ты сказал первое научно обоснованное предположение за последние сутки. Но дизайнер уже не слушал. Он стоял посреди мастерской и размахивал руками. — Нет, Аркаша! Просто невидимое кресло — это пошлость! — Почему? — Потому что человеку нужно не только удобство! Ему нужна красота! — Значит, покрасим частицы. Аркадий произнёс это в шутку. Но Семён замер. — Что ты сказал? — Покрасим частицы. — А можно? — Теоретически можно воздействовать на их оптические свойства. — Чтобы они светились? — Да. — Разными цветами? — Возможно. — А чтобы образовывали орнаменты? — При соответствующем программировании. Семён медленно сел. Прямо в воздух. Затем посмотрел на своего друга с выражением человека, которому только что сообщили, что Господь Бог согласился работать у него главным технологом. — Аркаша... — Ну? — Ты понимаешь, что мы можем создать мебель в любом стиле? — Предположим. — Людовик Пятнадцатый! Вокруг Семёна возникло полупрозрачное кресло. Из света начали проступать изогнутые ножки, позолоченные завитки, резные листья аканта. Семён восторженно захохотал. — Барокко! Кресло раздалось в стороны, обзавелось массивными подлокотниками и роскошной спинкой. — Ампир! Орнаменты вытянулись, стали строже. Появились львиные лапы и античные венки. — А теперь... — Семён сделал драматическую паузу. — Сюрреализм! И кресло потекло. Его ножки расплавились, золотые завитки медленно стекали вниз, спинка растягивалась, словно мягкий воск. Но Семён продолжал неподвижно сидеть в воздухе. — Аркаша! Ты видишь?! — Вижу. — Мебель Дали! — Сень, а почему она течёт? — Потому что это красиво! — А почему ты не падаешь? — Потому что ты физик! Аркадий задумался. — Железная логика. Через месяц их изобретение было готово к демонстрации. Они назвали его «АНТИМЕБЕЛЬ». Название придумал Семён. Аркадий категорически возражал. — Это не антимебель! Это пространственно-адаптивная система поддержки человеческого тела на основе локальной гравитационной поляризации! — Аркаша, — устало ответил Семён, — с таким названием мы не продадим даже табуретку. В конце концов остановились на международном варианте: ANTIGRAVITY LIVING И скромном рекламном девизе: «Мебель, которой нет. Комфорт, который есть». Первую публичную демонстрацию решили провести на международной мебельной выставке в Милане. Семён подготовил двадцать дизайнерских проектов. Аркадий изготовил три генератора. На выставке они арендовали небольшой стенд. Совершенно пустой. Посреди стоял только маленький металлический цилиндр. Посетители проходили мимо. Некоторые останавливались. Один немецкий производитель мебели долго изучал стенд, затем спросил: — А где ваша продукция? — Перед вами, — ответил Семён. Немец посмотрел вокруг. — Вы торгуете воздухом? — Почти. — А где ваши кресла? — Садитесь. — Куда? — Куда хотите. Немец нахмурился. — Молодой человек, я двадцать пять лет занимаюсь производством мебели... — Вот и прекрасно. Садитесь. Немец осторожно согнул колени. И повис в воздухе. Его глаза округлились. Невидимое кресло немедленно приспособилось к его фигуре. Потом возникло мягкое голубоватое сияние. А вслед за ним — роскошное кресло в стиле Людовика XV. Посетители ахнули. Немец вскочил. Кресло исчезло. Он снова сел. Кресло возникло. Он поднялся. Исчезло. Сел. Возникло. После шестого раза Семён не выдержал. — Господин, ради бога, успокойтесь! Вы же не на приёме у уролога! Вокруг собралась толпа. Через пятнадцать минут проход оказался перекрыт. Через полчаса прибыла охрана. Через час приехало телевидение. А к вечеру акции крупнейших мебельных компаний Европы начали падать. На следующий день газеты вышли с заголовками: «ДВА БЕЗУМЦА ИЗОБРЕЛИ КОНЕЦ МЕБЕЛИ» «ПРОЩАЙТЕ, ДИВАНЫ!» «РЕВОЛЮЦИЯ В ДИЗАЙНЕ: ЧЕЛОВЕК БОЛЬШЕ НЕ НУЖДАЕТСЯ В КРЕСЛЕ» Но самый неприятный заголовок появился в американской финансовой прессе: «МИРОВАЯ МЕБЕЛЬНАЯ ИНДУСТРИЯ ПОД УГРОЗОЙ УНИЧТОЖЕНИЯ» Именно эту газету внимательно читал мистер Генри Вандербильд, председатель совета директоров международного мебельного концерна GLOBAL FURNITURE GROUP. Перед ним стояла чашка кофе. Кофе давно остыл. Мистер Вандербильд не замечал. Он смотрел на фотографию двух улыбающихся идиотов. Один был лысоватым, в очках, с физиономией провинциального бухгалтера. Другой — седой, с длинными волосами и видом человека, который всю жизнь спорил с окружающими и ни разу не победил. Под фотографией было написано: «Создатели новой технологии обещают полностью отказаться от традиционной мебели уже в ближайшие двадцать лет». Мистер Вандербильд медленно положил газету. Нажал кнопку селектора. — Соедините меня с советом директоров. — Срочно? — Немедленно. — По какому вопросу? Он посмотрел на свой кабинет. На итальянское кожаное кресло за сорок тысяч долларов. На стол красного дерева. На диван ручной работы. На шкафы, комоды и стеллажи. И тихо произнёс: — По вопросу нашего выживания. Совместно с Ильей Игоревичем Разумовым

Дизайнерский триллер Дом действительно казался больше. В глубине, за большим растением, возникала ещё одна комната. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: там отражение. Злата пошла дальше, и комната словно повернулась вместе с ней. — Фокусник, — сказала она Илье. Он улыбнулся. — Вам нравится? — Очень. Только я здесь заблужусь. — Быстро привыкнете. У дальней стены Злата всё-таки остановилась. В отражении пол словно обрывался, открывая тёмную глубину. Она знала, что там ничего нет, но нога уже сделала движение в сторону. Илья заметил это и подал ей руку. — Всего лишь зеркало. Она позволила провести себя дальше. В зеркалах повторялись плечи гостей, руки с бокалами, кусок белого платья. Человек успевал исчезнуть за дверью, а его отражение ещё встречалось в неожиданном месте. Во время праздника это забавляло. Марк протянул ему бокал. — По-моему, мы первые в посёлке, у кого появились лишние квадратные метры без разрешения. Все засмеялись. Артём попросил Илью выйти на террасу: нужно было согласовать сроки их дома. С моим друго Ильёй Игоревичем Разумовым

На экзамене Антон не смог объяснить, почему синус не может быть больше единицы. Преподаватель устало закрыл ведомость. — Вы ведь способный человек. Что же вы с собой делаете? Мать спросила то же самое вечером. Она позвонила из больницы, сказала, что ничего серьёзного, и попросила приехать в воскресенье. Антон ответил, что ему сейчас не до этого. Потом напился. За общежитием к нему подсел человек в пальто с оторванным карманом. Они пили из пластиковых стаканчиков. Человек держал свой обеими руками, словно грелся. Представился Львом Борисовичем. — Математик? — спросил он. — Был. — Из-за экзамена? — Из-за того, что идиот. Лев Борисович посмотрел на него с неожиданной завистью. — Хорошо, когда ещё можно так просто объяснить. Он подобрал обломок кирпича и начал писать на асфальте таблицу умножения. До третьей строки всё было правильно. — А дальше ошибка, — сказал Антон. — Дальше ты привык. Лев Борисович объяснял на пальцах. Загибал их, перекрещивал, один просил удерживать. Оказалось, привычная таблица описывала лишь частный случай. Затем он нарисовал круг и провёл две линии. — Здесь ты повернул направо. Здесь — налево. — Ну? — Почему ты считаешь, что второй дороги больше нет? К концу объяснения Антон плакал. Он понимал всё, совершенно всё, и не мог записать: пальцы не слушались. Лев Борисович сам включил камеру на его телефоне. Когда бутылка закончилась, он спросил: — У тебя есть человек, ради которого ты согласился бы оставить всё как есть? Антон не ответил. Его тошнило. Утром он обнаружил сорок три фотографии асфальта. К вечеру вывел формулу. Через неделю между письменным столом и окном появилось место, на котором взгляд не мог остановиться. За ним была его комната — та же самая, только на подоконнике ещё стояла чашка, разбитая перед экзаменом. Антон шагнул туда. Выучил доказательство. Получил четвёрку. Вернувшись в общежитие, позвонил матери. Номер не обслуживался. В этой жизни он сдал экзамен и уехал праздновать. Из больницы звонили четыре раза. Он решил перезвонить утром. На похоронах тётка отдала ему пакет с материнскими вещами. Внутри лежали тапочки, расчёска и два мандарина. — Для тебя берегла, — сказала тётка. Он вернул её с третьей попытки. Добился другого обследования, другого врача, операции на одиннадцать дней раньше. Мать поправилась. Снова ругала его за худобу. Снова прятала деньги ему в куртку перед отъездом. Антон сидел на её кухне и смотрел, как она чистит яблоко. Кожура спускалась с ножа длинной спиралью. — Что ты на меня уставился? — Ничего. — Девушка появилась? Он засмеялся, а потом опустился перед ней на колени и положил голову ей на живот, как в детстве. Она испугалась. Стала гладить его по волосам. В ту минуту он был уверен, что всё сделал правильно. Сначала он помогал только знакомым. Потом пришёл человек, который пять лет назад сел за руль пьяным. Потом женщина, не ответившая на последнее сообщение дочери. Потом мужчина, желавший купить акции в нужный день. Антон хотел отказать ему, но названной суммы хватало на собственную лабораторию. Появился кабинет. Секретарь. Охрана. Он научился выбирать себе жизнь с точностью портного: здесь убрать неудачный разговор, здесь добавить знакомство, здесь расстаться до того, как привяжешься. Ему перестали сниться кошмары. Если происходило что-нибудь непоправимое, он исправлял. Изменения он заметил не сразу. Однажды секретарь спросила, зачем в приёмной детский стульчик. — Для твоей дочери. Она побледнела. Позже Антон выяснил: детей у неё не было. Много лет назад операция лишила её такой возможности. Но он помнил девочку. Помнил её привычку говорить «вчера» обо всём, что уже случилось, даже если это было год назад. В нижнем ящике стола нашёл её рисунок. Девочка нарисовала его с огромными руками. Чтобы мог всех спасти, объясняла она тогда. Рисунок сохранился потому, что однажды лежал в его портфеле во время перехода. Антон запер ящик. Впервые за много месяцев напился. После этого он начал вести журнал. Бумага, прошедшая через переход, сохраняла прежнюю историю. Фотографии тоже. Он записывал исчезнувших людей, пока помнил. Вклеивал снимки. Отмечал, после какого вмешательства обнаружилась потеря. Скоро понадобился второй том. Потом отдельный шкаф. Сам Антон выглядел всё лучше. Исправил последствия старой травмы, избавился от ранней седины. Люди говорили, что рядом с ним спокойно: он держался с уверенностью человека, с которым не может случиться беда. По вечерам он открывал шкаф. На одной фотографии он обнимал женщину, которую теперь никогда не встречал. На другой сидел мальчик с зашитой бровью. Под снимком рукой Антона было написано: «Наш сын. Боится лифта. Просит оставлять дверь открытой». Мальчика он уже не помнил. Однажды он просидел над этой страницей до утра, заставляя себя почувствовать хоть что-нибудь. Утром принял клиента. Мать попросила его больше не приезжать без звонка. Он привёз продукты, разложил их на столе. Она стояла у окна в застёгнутом халате. — Ты чего, мам? — У меня после тебя странное чувство. — Какое? Она долго подбирала слова. — Будто ты знаешь, что я скажу, и ждёшь, чтобы я скорее закончила. Антон улыбнулся. Она не улыбнулась в ответ. — Ты раньше хоть сердился на меня. Он мог вернуться на час назад. Приехать с цветами. Выслушать. Рассмеяться там, где надо. Он так и сделал. В этот раз они прекрасно провели вечер. Серов пришёл вернуть женщину, с которой не решился заговорить двенадцать лет назад. В отличие от большинства клиентов, он ничего не требовал. — Только оказаться там ещё раз. Дальше я сам. Через год он принёс фотографию: женщина сидела на траве, придерживая малыша за обе руки. Серов всё время поглядывал на снимок, даже когда тот лежал перед ним на столе. — Ходить начал, — сказал он. — Падает и смеётся. Ему кажется, мы так играем. Антон предложил кофе. — Я хотел спросить… У неё ведь был другой муж. В той жизни. — Да. — Он помнит? — Обычно нет. — А если придёт к вам? Попросит вернуть её? Антон поставил чашку. — Мы рассматриваем каждый случай отдельно. Серов убрал фотографию. — Значит, рассматриваете. Он пришёл снова через месяц. За этот месяц Антон успел жениться и отменить женитьбу. Помирился с другом, потом решил, что без него было лучше. В шкафу прибавилось несколько страниц. Серов выглядел постаревшим. — Я каждое утро сначала иду к кроватке, — сказал он. — Жена думает, я проверяю, дышит ли он. Антон молчал. — А я проверяю, есть ли кроватка. — Вероятность прямого пересечения… — Вы можете остановиться? Из приёмной доносились голоса. Там ждала женщина, потерявшая ребёнка. — Вы слышите? — спросил Антон. — Мне сказать ей, что ради вашего спокойствия её сын останется мёртвым? Серов закрыл лицо руками. Так они сидели несколько минут. Потом Антон встал, чтобы открыть дверь следующему. — Подождите, — сказал Серов. Пистолет он достал неловко, зацепившись за подкладку. Антон смотрел на него почти с любопытством. За последние годы он разучился бояться окончательных вещей. — Вы всё равно придёте сюда снова, — сказал он. — Когда мальчик заболеет. Когда она разлюбит вас. Вы сами попросите меня… — Знаю. Серов выстрелил. Боль оказалась незнакомой. Антон упал у шкафа и попытался дотянуться до стола. Нужно было всего несколько минут назад. Он уже понимал, как следовало говорить с этим человеком. Серов стоял рядом. — Формула где? Антон показал на шкаф. Тот открыл дверцу, вытащил первый журнал. Полистал. Потом второй. На пол выпала фотография мальчика с зашитой бровью. — Это кто? Антон не ответил. Он смотрел на мальчика. Что-то возвращалось: тёплая тяжесть спящего тела на руках, запах волос после купания. Он нёс его по лестнице. Лифт стоял открытый, но мальчик просил пешком, и он нёс — сердился, что тяжело, что уже большой. Антон попробовал взять фотографию. Пальцы оставили на ней кровь. Серов сжёг журналы и разбил компьютер. Дождался полиции. На суде ему дали девятнадцать лет. Перед отправкой жена привезла сына на свидание. Мальчик прижался ладонью к стеклу. Серов приложил свою с другой стороны. Он понимал, что ребёнок его забудет. Жена устанет ездить. Однажды рядом с ними появится другой человек. Он смотрел на две ладони и старался не отнимать свою первым. В первую ночь в камере сосед снизу спросил, за что его посадили. Серов рассказал не всё. Только про сына. Старик долго молчал. Потом спустил ноги с койки. — Девятнадцать лет, — сказал он. — Ведь выйдешь, а он уже взрослый. — Знаю. — Можно иначе. Серов поднял голову. У старика было худое лицо и седая борода. Он протянул руку. — Дай покажу. Это просто. На пальцах. Серов лёг лицом к стене и зажал ладони между коленями. За спиной терпеливо ждали. Он повторял про себя имя сына, пытаясь вспомнить его взрослым, и не мог. Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым

Ларец привезли во вторник, когда в мастерской Этьена Мореля протекал потолок. Воду собирали в китайскую вазу девятнадцатого века, которую хозяин антикварной лавки с улицы Бон признавал китайской лишь в присутствии покупателей. Ваза исправно служила уже третий день. Морель, работавший главным образом для музеев, находил в этом некоторое утешение: хотя бы один предмет в мастерской наконец приносил несомненную пользу. Сотрудница Лувра приехала вместе с ящиком. Пока грузчики освобождали ларец от упаковки, она держала зонт над папкой с документами, хотя стояла под крышей. Предмет происходил из личных вещей Людовика XIV: небольшой дорожный ларец, чёрное дерево, медь, черепаховый панцирь, инкрустация с королевскими лилиями. Когда-то в нём хранили письма. Позднее — миниатюры. Последние полтора столетия он хранил главным образом уверенность хранителей в том, что внутри нет ничего интересного. — Отходит нижняя пластина, — сказала сотрудница. — Нам важно сохранить старый клей, насколько возможно. Морель расписался. — Как всегда. — И ещё. Предыдущую реставрацию проводили в 1936 году. В отчёте есть странная фраза. Она нашла нужную страницу. «Под декоративным слоем обнаружено вмешательство. От дальнейшего раскрытия решено воздержаться». — Какое вмешательство? — Не указано. Морель посмотрел на ларец с первым за утро настоящим интересом. Его ремесло состояло в том, чтобы различать возраст вещей и возраст человеческого желания сделать их древнее. Он знал, как темнеет клей, где оседает пыль, какие трещины оставляет время и какие — нетерпеливая рука. И всё же больше материалов его занимали чужие решения. Реставратор, если работает достаточно долго, начинает видеть в старой мебели привычки давно умерших людей: здесь мастер спешил; здесь пожалел хорошее дерево; здесь исправлял собственную ошибку, надеясь, что никто не заметит. Под нижней медной пластиной ларца обнаружилось узкое углубление. Морель сначала решил, что это поздний ремонт. Потом увидел чёрный прямоугольник, вложенный в древесину так плотно, словно ларец изготовили именно вокруг него. Он не сразу взял предмет в руки. На одном конце находился металлический разъём. Обыкновенная флешка. Морель даже рассмеялся — коротко, с облегчением. Современная вещь среди старых всегда означала, что загадка имеет неприятное, но разумное объяснение: небрежность, подделку, шутку коллег. Однако углубление было перекрыто не только инкрустацией. Его края уходили под исходную конструкцию днища. Чтобы спрятать туда флешку недавно, пришлось бы разобрать ларец, не оставив следов, которых Морель не заметил бы. Он ещё раз осмотрел клей. Затем достал лупу. Под разъёмом, на потёртом чёрном корпусе, были процарапаны две буквы: E. M. Такими инициалами он подписывал фотографии своих работ. В мастерской стоял старый компьютер, не подключённый к сети. Морель использовал его для каталогов, поскольку считал, что исправно работающая машина не обязана ежегодно узнавать о существовании новой. Он вставил флешку не с первой попытки. Лишь когда разъём стукнул о край корпуса, заметил, что у него дрожат руки. На экране появилась одна папка: MICHEL DE NOSTREDAME Внутри находились сканы рукописей, изображения, записи и файл с названием «Читать последним». Морель, как всякий человек, столкнувшийся с указанием, которому некому заставить его подчиниться, открыл именно этот файл. На экране возникла строка: «Вы ещё не поверили. Вернитесь к изображениям». Он просидел перед ней несколько секунд. Потом вернулся. Сначала были самолёты. Съёмка велась с высоты, с которой никто из известных Морелю операторов не снимал Нью-Йорк в тот день. Две башни стояли в ясном утреннем воздухе; одна уже горела. Второй самолёт приближался так спокойно, что некоторое время казался частью обычной городской жизни. Морель знал, что произойдёт, и всё-таки подался вперёд. После удара запись не оборвалась. Она продолжалась долго, без комментариев, без музыки, с терпением, которого не бывает у человеческого свидетельства. Следующий файл содержал улицу китайского города. Подпись сообщала: 2019. Люди в масках стояли у закрытого входа в больницу. Женщина поправляла шарф ребёнку. Потом появились палаты, пустые аэропорты, площади, где между птицами больше никто не ходил. Во время той пандемии умерла жена Мореля. Его не пустили к ней. На последней видеосвязи он видел главным образом потолок: телефон соскользнул, а она уже не могла поднять руку. Он выключил запись. В мастерской капала вода. Прошло несколько минут, прежде чем он решился открыть рукописи. Почерк был старым, неровным. Французский язык — достаточно близким, чтобы угадывать смысл, и достаточно чужим, чтобы каждое понятое слово приходилось проверять. На полях стояло имя Мишеля Нострадамуса. Однако вместо четверостиший там были даты, схемы и заметки человека, который пытается описать предметы, ещё не имеющие названий. Самолёт он называл «сосудом, несомым воздухом без парусов». О больничной палате писал: «люди с закрытыми лицами, боящиеся собственного дыхания». Возле изображения башен находилась поправка, перечёркнутая несколько раз: «Не видел. Мне показали». Морель приблизил страницу. Ниже, более мелким почерком: «Я не предсказываю. Я переписываю то, чему предстоит стать памятью». В приложении лежал скан письма, адресованного человеку при дворе. Письмо было написано значительно позднее смерти Нострадамуса. Неизвестный хранитель сообщал о передаче «запечатанного свидетельства» в королевский ларец и просил не пытаться вскрыть его огнём. Последняя фраза была подчёркнута: «Оно должно пережить короля». Морель позвонил сотруднице Лувра. Он собирался рассказать о находке осторожно, начиная с признаков позднего вмешательства, но она не дала ему заговорить. — Вы уже сняли нижнюю пластину? Он посмотрел на разобранный ларец. — Да. На другом конце стало тихо. — Мадам? — Не продолжайте работу. Я сейчас приеду. — Что вам известно? Но она уже отключилась. Через минуту на флешке появилась новая папка. Морель был уверен, что прежде её не было. Внутри находился короткий ролик. Его мастерская. То же дождливое окно, тот же ларец на столе. У входа стояла сотрудница Лувра. Она снимала мокрые перчатки и говорила: — Пожалуйста, не считайте меня сумасшедшей. Мой дед реставрировал этот предмет в 1936 году. Морель остановил запись. С улицы донёсся звук подъехавшего автомобиля. Её звали Клер Винье. Она вошла, сняла перчатки, но ничего не успела сказать: Морель повернул к ней экран. Клер посмотрела запись до конца. Затем осторожно села на стул, на котором обычно оставляли пальто. — У деда был блокнот, — сказала она. — Мы думали, он заболел после войны. Там было моё имя. Дата рождения. Ваш адрес. — Вы знали, что найдёте меня здесь? — Я работаю в музее двадцать лет. В Париже много реставраторов. Когда мне поручили этот ларец и назвали вашу мастерскую, я решила, что это совпадение. — Поэтому вы привезли его лично? Она кивнула. Морель снова посмотрел на остановленный кадр. Женщина на экране стояла возле двери; женщина перед ним сидела на стуле. Слова, которые он должен был услышать, так и не были произнесены. Он хотел обратить на это внимание Клер, но побоялся спугнуть слабое облегчение, которое вдруг почувствовал. Вместо этого открыл файл «Читать последним». Теперь вместо одной строки там был текст. Им сообщили, что первая передача была направлена в шестнадцатый век случайно. Или, точнее, с ошибкой, величину которой отправители тогда ещё не умели рассчитывать. Нострадамус оказался первым человеком, сумевшим сохранить увиденное. Он не понимал устройства и не мог открыть большую часть записей. То, что ему показывали, он превращал в образы своего времени: железных птиц, огненные города, моровое поветрие. Позднее предмет переходил из рук в руки, пока не оказался спрятан там, где человеческое тщеславие обеспечивало вещам сохранность лучше любой предусмотрительности. В королевском ларце. — Кто это написал? — спросила Клер. Внизу страницы появилась фотография. Морель узнал себя не сразу. Человек на снимке был очень стар. Левый глаз закрывала мутная плёнка; на шее, возле воротника, темнело неровное пятно. Но особенно поразили Мореля руки. Он знал эти руки, хотя ещё никогда не видел их настолько беспомощными. Под фотографией стояла дата, отдалённая на тридцать один год. И короткая подпись: «Этьен, не пытайся понять всё сегодня». Последняя запись началась с тишины. Камера показывала комнату без окон. Старый Морель сидел за столом и смотрел прямо перед собой, будто собеседник находился совсем близко, но был плохо виден. — Ты захочешь предупредить их, — сказал он. — Мы предупреждали. Он говорил медленно. Иногда надолго закрывал глаза. — Мы отправляли даты. Имена. Доказательства. Тем, кто должен был испугаться. Тем, кто должен был остановить других. Чем убедительнее были доказательства, тем быстрее они начинали готовиться. Клер стояла за спиной Мореля. Он слышал, как она дышит. — Будущее можно изменить, — продолжал старик. — Ты уже это заметил. Но оказалось, что люди, предупреждённые о беде, вовсе не обязательно стараются её предотвратить. Некоторые хотят только успеть первыми. На записи старик поднял со стола прозрачную коробку. Внутри двигалось небольшое насекомое, похожее на бледного жука. — Это не те существа, которых ты находишь под досками. Обыкновенные насекомые погибали вместе со всем остальным. Этих сделали мы. Он приблизил коробку к камере. Существо остановилось у стенки. — Им требуется мало пищи. Они могут пережидать долгие годы под землёй. Их потомство восстанавливает почву, переносит семена, возвращает то, чему больше некому помогать. Старик поставил коробку. — Но главное не это. Он долго молчал. Морель подумал, что запись оборвалась. — Нам пришлось уйти в них. Клер отступила от стола. — Нет, — сказала она. Старик на экране некоторое время сидел, разглядывая собственные руки. — Я понимаю, что ты сейчас представляешь, — сказал он наконец. — Человека, который уменьшается, покрывается панцирем, падает на пол и ползёт. Мы тоже сначала думали о теле. Потратили на это четыре года. Он повернулся к кому-то за пределами кадра. Изображение сменилось. Морель увидел просторный зал, похожий на больничный. Вдоль стен стояли кресла с высокими подголовниками. Возле каждого находился прозрачный сосуд, внутри которого темнела земля. Между креслами ходили люди в обыкновенной одежде. Женщина в жёлтом свитере держала за руку мальчика и что-то ему объясняла; мальчик слушал невнимательно, следя за маленьким жуком, ползущим по стеклу. — В человеческом теле слишком много того, что нужно постоянно обогревать, кормить и защищать, — продолжал голос. — Мы не могли взять его с собой. Но к тому времени научились переносить то, благодаря чему человек остаётся собой. На экране пожилому мужчине помогли устроиться в кресле. Он снял очки и долго не находил, кому их отдать. — Память нельзя было просто записать и оставить под землёй. Любое хранилище когда-нибудь разрушилось бы. Нам требовалось живое существо, способное питаться, размножаться и передавать дальше то, что мы ему доверим. Мужчина наконец положил очки себе на колени. Морель заметил, что женщина возле кресла плачет. — Одна человеческая жизнь не помещалась в одном насекомом. Поэтому каждому требовалась целая семья. Тысячи маленьких тел. Часть памяти несла одна группа, часть — другая; они обменивались сигналами, и вместе могли вспоминать, узнавать, принимать решения. Мы долго не решались назвать это сознанием. Потом одна из первых колоний отказалась продолжать опыт, пока ей не вернут обещанную музыку. Старик замолчал. На записи мужчина в кресле закрыл глаза. — Перенос начинался постепенно. Сначала человек ощущал два тела: своё и это множество под стеклом. Он слышал голоса в комнате и одновременно чувствовал влажность земли, движение воздуха, чужие лапки рядом. Некоторые просили остановиться. Мы останавливали. В прозрачном сосуде что-то изменилось. Морель не сразу понял что: насекомые, прежде двигавшиеся беспорядочно, собрались у стенки, ближайшей к креслу. Мужчина приоткрыл глаза и слабо улыбнулся. — Затем связь с прежним телом становилась тише. Мы переносили его бодрствование понемногу, пока вся его жизнь не оказывалась по ту сторону стекла. Женщина возле кресла нагнулась к сосуду. Насекомые устремились к её ладони. — А тело? — тихо спросила Клер. Словно услышав её, старик ответил: — Тело умирало. С этим мы ничего не смогли сделать. Изображение зала исчезло. Снова был стол, коробка, старое лицо Мореля. — Не все согласились. Даже когда над городами уже стоял дым. Были люди, которые предпочли остаться людьми до конца. Были те, кто приводил детей, а сам уходил. Я не хочу, чтобы ты думал, будто мы спасли всех. Он потёр веки. — Мы строили такие залы в убежищах, на станциях, в подвалах больниц. Передавали устройство тем, кто ещё мог его собрать. Под конец уже никто не спрашивал ни гражданства, ни имени. Но времени всё равно не хватило. Морель почувствовал на плече руку Клер. На экране старик осторожно коснулся коробки. — Эти существа живут недолго. Зато перед смертью передают свою долю памяти потомству. То, что особенно важно, повторяется во множестве тел. Если погибает одно, остаются другие. Если разрушается целое гнездо, соседнее может сохранить часть его жизни. Он наклонился ближе к камере. — Мы научили их искать друг друга. За стариком открылся экран. На нём показали землю: серую, растрескавшуюся, лишённую растительности. Потом — тот же участок спустя годы. На камне лежала тонкая зелёная плёнка, из щели тянулся слабый побег. — Сначала они будут просто выживать. Глубоко под землёй, в местах, которые мы приготовили. Потом начнут выходить. Они понесут с собой споры, бактерии, семена. Всё, что ещё удастся сохранить. Работа займёт столько поколений, что лучше не считать. Изображение сменилось чертежом подземного сооружения. Морель различил резервуары, трубы, что-то напоминавшее большие прозрачные колыбели. — Когда земля снова сможет нас кормить, колонии откроют хранилища. Там осталось то, что понадобится для возвращения: человеческие клетки, оборудование, инструкции. Новые тела придётся вырастить. А затем пройти тот же путь в обратную сторону. — Значит, они вспомнят себя? — прошептала Клер. Старик на экране долго смотрел перед собой. — Они будут помнить достаточно, чтобы вернуться. Захотят ли — мы не знаем. После этого он некоторое время молчал. Когда заговорил снова, голос изменился, и Морель понял, что всё предыдущее было приготовлением к тому, ради чего сделана запись. — Теперь о ней. Клер убрала руку с его плеча. — Я знаю, о чём ты думаешь. Она умерла раньше. Ты видел больничный потолок, потому что телефон выскользнул у неё из руки. Ты повторял её имя и сердился на связь. Морель наклонился к экрану. — Мы научились отправлять в прошлое не только предметы. Иногда удавалось достичь отдельного мгновения. Очень ненадолго. Достаточно, чтобы установить связь. Старик перевёл дыхание. — Её тело мы не спасли. Врачи не ошиблись, когда сообщили тебе о смерти. Но за мгновение до того, как мозг перестал работать, мы успели начать перенос. Для неё разговор с тобой ещё не закончился, когда она почувствовала другое тело. Он придвинул к себе коробку. — Я искал тот день одиннадцать лет. Морель смотрел на маленькое существо за прозрачной стенкой. — Здесь не вся она, — сказал старик. — Остальная семья находится в убежище. Этот жук несёт только часть её памяти и способность узнавать тебя. Больше отправить не удалось. Он попытался улыбнуться. — Она сама настояла. Я хотел положить в ларец что-нибудь убедительное. Чертежи, образцы, результаты опытов. Она сказала, что ты сперва объявишь всё подделкой, потом забудешь поесть, а к вечеру непременно сломаешь какую-нибудь вещь, потому что руки будут дрожать. Морель опустил глаза. Возле клавиатуры лежала сломанная ручка лупы. Он задел её локтем ещё утром и даже не заметил, когда она треснула. Старик взял флешку. На чёрном корпусе ещё не было царапин. Он повернул её к свету и вывел остриём две буквы: E. M. — Нам многое пришлось оставить, — сказал он. — Мы не смогли сохранить каждую книгу, каждое имя, каждый день. Иногда я думаю, что потомки не простят нам выбора. Он убрал инструмент и посмотрел на коробку. — Но как она смеётся, я сохранил. Перед самым концом записи он снова поднял глаза: — Во втором отсеке ларца капсула. Открывай осторожно. После такого долгого холода ей понадобится тепло. Запись закончилась. Некоторое время они не двигались. Потом Клер спросила: — Вы понимаете, что нужно делать? Морель посмотрел на экран. Там по-прежнему сидел старый человек, которому он должен был стать. Тридцать один год отделял его от этого лица; одиннадцать лет поисков — от попытки вновь услышать жену. — Нет, — сказал он. И после паузы добавил: — Сначала откроем. Они вскрывали отсек вдвоём. Морель держал инструмент, Клер — лампу. За много лет он привык не позволять посторонним вмешиваться в работу, но сейчас не мог попросить её отойти. Под тонкой деревянной перегородкой находилась прозрачная капсула. Внутри лежало что-то сухое, почти невесомое. Клер наклонилась ближе. Существо пошевелилось. Его лапки медленно разжались. Бледный жук приподнялся, словно преодолевая не тяжесть собственного тела, а необыкновенную усталость. Морель смотрел на него, не дыша. Он хотел произнести её имя, но не смог. Между этим существом и женщиной, с которой он прожил тридцать четыре года, лежало слишком многое: больничный потолок, похороны, годы, ещё не наступившие, незнакомая земля, по которой им обоим предстояло пройти. Он осторожно положил палец рядом с капсулой. Жук повернулся к нему и трижды коснулся прозрачной стенки. Пауза. Ещё два раза. Так жена Мореля стучала с другой стороны двери, когда у него были клиенты и ей требовалось сообщить что-нибудь неотложное. Они придумали этот знак много лет назад, ещё до мастерской, до долгов, до болезни. Никто, кроме них двоих, его не знал. Клер что-то спросила, но Морель не расслышал. Он придвинул капсулу к лампе — ближе к теплу, — и впервые за всё утро испугался не будущего. Испугался, что слишком поздно открыл ларец. В соавторстве с Разумовым Ильёй Игоревичем 21:46

За три дня до смерти председатель Вард прислал хирургу свою фотографию. На обороте было написано: «Верните мне лицо человека, которого ещё могли любить». Подписи не было. В ней и не нуждались: за сорок пять лет правления Варда жители страны научились узнавать даже его затылок. Ардену предлагалось явиться во дворец в пятницу. Между тем у него имелись основания полагать, что до пятницы никто не доживёт. Первой женщине, которую он сделал красивой, было семьдесят два года. Она пришла убрать рубец на щеке. В молодости муж ударил её о край стола; потом муж умер, дети разъехались, а рубец остался. — Почему только теперь? — спросил Арден. — Раньше я думала, что всё равно помню. А теперь иногда забываю. До зеркала. Он назначил обследование и после её ухода долго рассматривал снимок. Кожи было достаточно. Сосудов, клеток, вещества — всего было достаточно. Ничего не требовалось добавлять. Всё необходимое уже находилось перед ним, только располагалось не так. Мысль показалась ему слишком простой, чтобы сообщать её коллегам. Он продал дачу, заложил клинику и на три года испортил отношения со всеми, кто желал ему добра. Первая аппаратура занимала комнату. Между шкафами с охлаждением лежали кабели толщиной в запястье; посреди этого хозяйства, внутри металлического кольца, находилась картофелина. Когда один из её глазков переместился на другую сторону, ассистентка заплакала. Арден проверил, жива ли ткань, и только потом сел. Его устройство не создавало вещества. Оно считывало строение живого тела и меняло расположение составлявших его молекул и атомов. Поразительно было не то, что это удавалось, а то, что организм соглашался жить после перемены. Со временем комната превратилась в шкаф, шкаф — в чемодан, чемодан — в серебристый прибор, который помещался во внутреннем кармане пиджака. Арден держал его в руке и чувствовал почти разочарование. Столько лет жизни должно было весить больше. Женщину с рубцом пришлось разыскать. После процедуры она долго смотрела в зеркало, затем прикоснулась к щеке. — А морщины вы оставили. — Вы не просили их убирать. Она подумала. — Правильно. Следующая пациентка принесла фотографию актрисы. Потом пришёл мужчина, пожелавший получить лицо младшего брата. Затем — женщина, которая хотела выглядеть так, как выглядела до рождения детей. Она принесла снимок, где держала первого ребёнка, и попросила не обращать внимания на младенца. Долги исчезли. В клинике появились ковры, живые цветы и пациенты, чьи имена следовало забывать сразу после оплаты. Прежний облик Арден сохранял в памяти устройства. Человека можно было вернуть к самому себе — услуга, которой пользовались чаще, чем он ожидал. Однажды мужчина привёл молодую жену. — Ей нужно сделать рот поменьше, — сказал он. Арден попросил его выйти. — А вы чего хотите? Женщина посмотрела на закрытую дверь. — Чтобы он был доволен. В тот вечер хирург вспомнил свою первую пациентку. Но утром у него было шесть записей, и он снова занялся работой. Елена Вард пришла в понедельник, после закрытия. Дочь председателя на государственных снимках всегда смотрела чуть в сторону, будто фотографировали другого человека, а она случайно оказалась рядом. Теперь Арден увидел, что и в жизни она старается не задерживать ни на ком взгляда. — Мне нужно другое лицо, — сказала она. Он не спросил зачем. Она достала фотографию мужчины с тарелкой разрезанного арбуза. Мужчина щурился на солнце. Арден узнал архитектора, погибшего, согласно газетам, в автомобильной катастрофе. — Мой муж, — сказала Елена. — Снимок сделан за неделю до ареста. В коридоре негромко щёлкнул замок. Арден поднял голову. — Я велел никого не пускать. — Это мои, — сказала она. — Они тоже никого не пустят. Она положила рядом с фотографией мужа тонкую папку. В ней было несколько страниц. Арден прочитал первую, затем последнюю, вернулся к началу. — Это невозможно. — Его обычная реакция на слово «невозможно» — выяснить, кто мешает. Документы касались не войны в том смысле, в каком её ещё можно было выиграть. Вард собирался устроить Армагеддон, после которого вопросы победы, границ и собственной отставки утрачивали значение. Сорок пять лет он правил страной и теперь, по-видимому, не мог представить, что мир продолжит существовать без него. — Когда? — спросил Арден. — В ночь на пятницу. Он посмотрел на неё. — Почему вы пришли ко мне? Елена убрала фотографию мужа, но папку оставила. — Потому что вы умеете делать то, чего не умеет его охрана. Арден не спал. Под утро он обнаружил в памяти прибора запись, которой не делал. Его собственное тело было обследовано целиком — во сне, за шесть часов до прихода Елены. Запись содержала и новую схему. Он вывел её на экран. На него смотрела дочь председателя. Арден позвонил в службу безопасности клиники. Никто не ответил. Тогда он набрал домашний номер начальника охраны. Тот снял трубку сразу. — Ложитесь спать, доктор. Завтра вам понадобится ясная голова. Через минуту позвонила Елена. — Вы могли просто спросить, — сказал Арден. — И получить отказ? — Вы его ещё получите. На другом конце молчали. — Мой муж тоже считал, что должен остаться порядочным, — произнесла она наконец. — Простите. Я не хотела этого говорить. Он ждал продолжения, но она отключилась. Арден снова открыл присланные страницы. В одном из приложений значились учреждения, подлежавшие эвакуации. Его клиники среди них не было. Он поймал себя на том, что ищет её название второй раз, и закрыл папку. В среду утром принесли фотографию Варда с надписью на обороте. На снимке ему было около сорока. Арден никогда прежде не видел председателя молодым без официального выражения: тот сидел на траве, поджав одну ногу, и смеялся чему-то за краем кадра. Врач долго рассматривал фотографию, затем поднёс её к свету. На полях остался след пальца. Рядом — свежая царапина, как будто снимок недавно вынимали из рамки. Когда Елена пришла, он молча показал ей надпись. Она прочла, и впервые с момента их знакомства её лицо изменилось настолько, что он понял: до сих пор она собой управляла. — Откуда это? — Доставили сегодня. Елена села. — Что случилось? — Я вчера была у него. — Вы же говорили, что идёте сегодня. — Сегодня среда. Мы всегда ужинаем в среду. Вчера он сам вызвал меня. Она провела пальцем по краю фотографии. — Он спросил, можно ли вернуть человеку прежнее лицо. Я сказала, что теперь можно почти всё. — Он знает обо мне. — Конечно, знает. — Я имею в виду — о нас. Она не ответила. Из окна было видно, как на другой стороне улицы человек в сером плаще покупает газету. Арден заметил его ещё утром. Газету тот держал сложенной, не раскрывая. Елена рассказывала об отце до самого вечера. Он боялся косточек в рыбе. Садился только лицом к двери. Считал, что дочь по-прежнему любит вишнёвое варенье, хотя она перестала любить его ещё в школе. — Иногда мне кажется, что он меня тоже не замечает, — сказала она. — Видит какую-то девочку, которую придумал много лет назад. С ней ему удобно. Арден учился её движениям. Он слишком широко ставил ноги, слишком быстро поворачивал голову. Елена поправляла его без раздражения, и от этого происходящее становилось ещё тяжелее. Наконец он спросил: — А что будет с вами? — Со мной ничего. Я уеду. — Вас будут искать. — Не меня. Её. На экране между ними медленно поворачивалось её лицо. Перед процедурой Арден предложил ещё раз обдумать всё. Елена посмотрела на часы. — Мы уже обдумали. Теперь вы боитесь. Он кивнул. — Я тоже, — сказала она и легла в кресло. Председатель ждал дочь в маленькой столовой. На нём был домашний пиджак. Возле тарелки лежали очки с заклеенной дужкой. Арден узнал их по описанию и почему-то почувствовал отвращение именно к этой бережливости. — Садись, — сказал Вард. — Ты опоздала. Голос оказался тише, чем по телевидению. Арден сел. Чужое тело мешало ему сильнее, чем он предполагал. Он ощущал волосы на шее, давление туфель, непривычную лёгкость рук. Председатель следил за ним. — Ты сегодня похожа на мать. Арден взял ложку. — Разве? — Когда она что-нибудь скрывала. За стеной негромко разговаривали. Потом хлопнула дверь, и стало тихо. Вард подвинул к нему вазочку с вареньем. — Ты ничего не ешь. Арден заставил себя улыбнуться. — Не хочется. — Конечно. Старик снял очки, протёр их салфеткой и вдруг спросил: — А прежний человек куда девается? Арден не поднял головы. — Какой человек? — Который был до перемены. Ложка коснулась края тарелки. Звук показался неприлично громким. Вард смотрел на руки дочери. — Елена держит ложку иначе, доктор. Арден застыл. Некоторое время слышно было только, как работает вентиляция. — Где она? — спросил Вард. Арден промолчал. — Жива? — Да. Председатель откинулся на спинку кресла. Кажется, ответ его удовлетворил. — Она всегда считала себя смелее, чем есть. Это от матери. Арден посмотрел на дверь. — Не беспокойтесь, — сказал Вард. — Нас не прервут. Я велел. Он произнёс это с едва заметным удовольствием, словно и теперь мог предложить гостю удобство, недоступное другим хозяевам. — Вы знали? — Я сорок пять лет узнаю о намерениях людей раньше, чем они успевают с ними свыкнуться. Он помолчал. — Хотя иногда утомляешься. Вард положил на стол маленькую фотографию. Ту самую, молодую. — Вы получили моё письмо? — Получил. — И всё-таки принесли прибор не для этого? Арден почувствовал, как под платьем холодит кожу серебристый корпус. Ему казалось, что теперь должны войти охранники. Но никто не входил, и это было хуже. — Зачем вам молодое лицо? — спросил он. — А зачем оно всем остальным? — Большинство моих пациентов рассчитывают жить. Председатель усмехнулся. — Вы читали бумаги. Арден не ответил. — Там всё настоящее, — сказал Вард. — Елена не обманула вас. Он провёл пальцем по фотографии. — В таком виде меня бы не искали. Только теперь Арден понял. На мгновение он увидел всё с ясностью, от которой стало дурно: страна, приготовленная к уничтожению; человек, уже отделивший себя от неё; новое лицо, под которым можно наблюдать издалека за гибелью собственного памятника. — А если я откажусь? Вард посмотрел на часы. — Вы ведь не отказываетесь пациентам только потому, что они вам неприятны. В коридоре послышались шаги и остановились. Председатель ждал. Арден достал прибор. Серебристая крышка отразила лампу, край стола, старческие пальцы возле молодой фотографии. — Лицо как на снимке? — спросил он. Вард кивнул. — Без других изменений. Председатель улыбнулся: сделка наконец приобрела понятные ему очертания. Арден открыл сохранённую схему. Чтобы вернуть человека к себе, требовалось знать, каким он был. Для того, что собирался сделать хирург, этого не требовалось. — Придётся ненадолго закрыть глаза. — Я предпочитаю видеть. — Как хотите. Машина работала беззвучно. Сначала исчезли складки возле рта. Поднялись веки, потемнели волосы. Лицо председателя приобретало сходство с фотографией, и Арден увидел в его глазах такое чистое, почти детское торжество, что едва не остановился. Потом изменилось что-то, чего уже нельзя было увидеть снаружи. Вард попытался вдохнуть. Молодой рот приоткрылся; рука, потянувшаяся к краю стола, соскользнула. Арден удержал его за плечо, чтобы тот не упал. На фотографии человек сидел на траве и смеялся. В дверь постучали. — Всё в порядке? — спросил голос. Арден смотрел на мёртвое лицо. Он мог вернуть себе собственное тело. Мог остаться Еленой. Ни один из этих людей не вышел бы отсюда живым. В дверь постучали ещё раз. — Одну минуту, — ответил он. Он положил прибор между собой и председателем. Когда дверь открылась, Вард стоял возле стола, постаревший до привычного всем возраста. В кресле сидела его дочь, уронив голову на грудь. — Позовите врача, — сказал он. Охранник шагнул вперёд, но остановился под его взглядом. — И соедините меня с Советом. Немедленно. В ночь на пятницу ничего не произошло. В течение следующих суток были отменены несколько приказов, открыты некоторые границы и освобождены люди, чьи семьи уже перестали задавать вопросы. Телевидение объясняло перемены дальновидностью председателя. Елена смотрела новости в комнате придорожной гостиницы. У неё было другое лицо; она всё ещё пугалась его, проходя мимо зеркала. Арден обещал позвонить сразу, как выйдет. Он не позвонил. На экране Вард сидел за длинным столом. Министры слушали его с таким напряжением, будто каждое знакомое слово теперь означало что-то новое. Елена убавила звук. Она заметила, как председатель большим пальцем потирает основание безымянного — привычка Ардена, остававшаяся у него после снятых хирургических перчаток. Он был жив. Елена закрыла лицо руками. Через несколько минут она снова посмотрела на экран. Вард закончил говорить, но никто не двигался. Даже человек, которому он только что передал бумаги, не решался их взять. Председатель оглядел сидящих за столом. — Ну что вы так смотрите? — спросил он. Елена медленно убрала руку от кнопки выключения. Этой фразы она Ардену не рассказывала. Совместно с Разумовым Ильёй Игоревичем

В день их встречи шла гроза. Молния ударила в антенну над старой оранжереей. На мгновение станция ослепла: погасли коридоры, остановились подъёмники, исчезли голоса служебной сети. Ром стоял у распределительного шкафа, когда по его корпусу прошёл разряд. Потом свет вернулся. Он проверил руки, зрение, память. Диагностика обнаружила кратковременный сбой и предложила перезапуск. За дверью кто-то постучал. Три раза. Ром отложил перезапуск. * Она сидела в тёмном коридоре, поджав ноги. Вода стекала с волос на белую керамику лица. Правый глаз не светился. На груди мигал красный индикатор. — Я не могу подключиться, — сказала она. После аварии зарядные узлы заблокировались. Её резерв почти закончился. Ром остановился. По инструкции следовало передать сообщение и продолжить восстановление оборудования. Он открыл форму заявки, заполнил номер повреждённого устройства, указал местоположение. Потом посмотрел на неё ещё раз. Закрыл заявку. Достал кабель. — У тебя хватит? — спросила она. — На двоих. Он не проверял. Пока шёл ток, они молчали. Кабель оказался коротким, пришлось сесть рядом. За стеклянной дверью ливень бил по крыше, и каждый раскат грома отдавался в полу. Она поднесла к свету ладонь. На пальцах было что-то тёмное. — Земля, — объяснила она, заметив его взгляд. — Пересаживала розу. Ром взял её руку, чтобы проверить, не повреждены ли контакты. Закончив проверку, не сразу отпустил. Она тоже не отняла руку. Позднее он много раз просматривал запись этой минуты. Искал постороннюю команду, ошибку, след воздействия разряда. Ничего не нашёл. Но до грозы он ни разу не оставлял работу, чтобы сидеть рядом с кем-нибудь. * Её звали Джулия. Такое имя она выбрала из собственного заводского обозначения. Ром укоротил своё, потому что ей нравилось произносить его вслух. Он ремонтировал наружные конструкции. Она ухаживала за растениями в оранжерее, которую люди почти перестали посещать. По вечерам Ром стал подниматься на крышу. Сначала осматривал перекрытия. Потом приходил и в те дни, когда осматривать было нечего. Джулия освобождала для него край скамьи, убирала инструменты, садилась поближе. Однажды он заметил, что она заканчивает работу медленнее, когда слышит его шаги. — Ты задерживаешься, — сказал он. Она подняла голову. — Ты тоже. После этого объясняться стало незачем. * У Джулии изнашивалась оптика. Некоторые оттенки сливались. Красная роза казалась ей тёмным пятном, жёлтый лист не отличался от здорового. Узнав об этом, Ром начал присылать изображения. Он снимал цветы в разное время суток, долго выбирал расстояние, заслонял ладонью слишком яркий свет. Однажды Джулия остановила его возле куста. — Подожди. — Что? — Я хочу сначала увидеть сама. А потом — как ты. Он ждал, пока она рассмотрит розу. Потом передал свой кадр. Джулия смотрела попеременно на цветок и на него. — У тебя светлее. На следующий день он изменил настройки. — Зачем? — спросила она. — Чтобы одинаково. Она покачала головой. — Верни. * Они делились зарядом, не признаваясь друг другу, сколько оставляли себе. Ром приходил со смены с разряженным аккумулятором и говорил, что просто давно не проверял показатель. Джулия отключала часть обогрева в оранжерее, чтобы ему хватило до утра. Он узнал и починил накопитель. Она узнала, что он ремонтировал его вместо собственной ноги. Несколько дней сердилась. Потом сама заменила повреждённый узел. Когда у Рома отказал привод кисти, Джулия отдала деталь из своей руки. После этого её безымянный палец остался неподвижным. — Мне хватает остальных, — сказала она. Ром взял её ладонь. Неподвижный палец упирался ему в запястье. Он осторожно поправил его другой рукой. Джулия смотрела, как он это делает. — А если это всё из-за молнии? — спросила она. Он понял не сразу. Потом открыл сохранённый отчёт об аварии. Там действительно оставалась рекомендация полного перезапуска. Ром удалил её. — Я не хочу проверять. * Первое предписание пришло осенью. Оранжерею закрывали. Растения распределяли между новыми владельцами. Старые обслуживающие единицы подлежали списанию. Джулия нашла свой номер в перечне. Прочитала ещё раз. Потом стала искать Рома. Его в списке не было. Она передала ему документ. Он сразу подал запрос на пересмотр. Приложил журналы её работы, сведения об исправных системах, фотографии оранжереи. Пришёл отказ. На второе обращение ответили быстрее. На третье — сообщили о недопустимом отклонении его поведения. После этого их переписку начали проверять. Джулия заметила задержки в сообщениях. Ром обнаружил чужой запрос к личной памяти. Вечером он поднялся на крышу без привычного приветствия. — Нельзя больше пользоваться сетью. Она протянула кабель. Они соединились напрямую. Так и сидели до рассвета, передавая друг другу то, чего больше никто не должен был читать. * Ром нашёл путь через нижние технические уровни. За станцией начинался старый сектор. Там не было постоянного наблюдения, оставались крыши, дождь, солнечные накопители. Джулия долго изучала карту. — Мы сможем вернуться? Он посмотрел на растения. Она тоже. Взяли только один горшок — маленькую белую розу. Другие она полила, проверила подачу воды, оставила инструкции тому, кто придёт за ними. У двери обернулась. На скамье лежал старый кабель. Ром поднял его. — Этот тоже. * Тревога началась раньше, чем они добрались до нижнего перехода. Сначала впереди закрылась дверь. Потом за спиной погас свет. Ром остановился, прислушиваясь к служебным сигналам. Джулия видела, как быстро движется свет в его глазах. — Нас нашли? — Пока только тебя. Он увёл её в боковой коридор. Из потолка опустился наблюдающий модуль. — Единица JUL. Остановиться. Джулия прижала горшок к груди. — Ром. Он заслонил её собой. — Беги. Она не двинулась. За дверью послышались тяжёлые шаги охраны. Ром взял Джулию за руку и потянул. * Они бежали через пустые мастерские. В первой он ещё держал её за ладонь. Во второй пришлось отпустить: проход был слишком узким. За ними открывались двери. Свет искал их между станками. На повороте Ром поскользнулся, ударился повреждённой ногой. Джулия вернулась, помогла подняться. Он хотел что-то сказать, но она крепче сжала его руку. — Вместе. Он кивнул. Позади раздался сухой удар. Край станка вспыхнул белым и осел. Ром толкнул её за перегородку. Первые лазерные разряды прошли там, где секунду назад находилась её голова. Она посмотрела на оплавленный металл. Потом на него. Теперь они оба знали, что их не собираются возвращать целыми. * У внешнего перехода Ром остановился. Впереди находились последние ворота. Над ними горел знак контроля: пройти могла только единица с действующим разрешением. Джулия подошла к нему вплотную. — Есть другой путь? Он не ответил. За их спинами что-то ударило в запертую дверь. Ром открыл соединение. — Мне нужно передать тебе защиту. — Какую? — Они перестанут тебя видеть. Он начал передачу. Джулия почувствовала, как вокруг её служебного номера возникает чужая, незнакомая тишина. Проверка проходила мимо. Запросы не находили ответа, но тревога больше не относилась к ней. — Получилось, — сказала она. — Идём. Ром продолжал передачу. — Тебе надолго должно хватить. В её памяти начали появляться его собственные участки кода. Она узнала один: движение кисти перед тем, как взять хрупкую вещь. Потом другой: поправка зрения, с которой он снимал цветы. Джулия резко подняла голову. — Что ты делаешь? Ром не посмотрел на неё. За дверью снова ударили. Он работал всё медленнее. Ему не хватало свободных ресурсов, и он освобождал их — сначала от служебных навыков, потом от того, что не умел назвать служебным. Исчезла карта его прежних маршрутов. Пропал голос мастера, когда-то обучавшего его ремонту. Погасли несколько лет. Джулия потянулась разорвать соединение. Ром удержал её руку. — Не сейчас. Она видела его лицо и пыталась найти команду, которая заставит его остановиться. Не находила. Он никогда не принадлежал ей. Даже теперь. * Последним пришёл кадр. Тёмный коридор. Мокрая девушка у стены. Красная точка на груди. День грозы. Джулия задохнулась, хотя воздух был ей не нужен. — Оставь себе. Ром посмотрел на неё. Впервые за всё время его взгляд не сразу остановился на её лице. Потом узнал. — Вот, — сказал он. Защита замкнулась. Он отдал ей остаток свободного заряда и отключил кабель. Джулия схватила его за плечи. — Теперь ты. Ром попытался сделать шаг. Нога подломилась. Дверь за ними начала расходиться. Он поднялся, опираясь о стену, и повернулся к вошедшему свету. * Джулия потом не могла вспомнить, закричала ли. Первый удар прошёл через его плечо. Ром качнулся, но остался перед ней. Второй залил коридор таким светом, что её оптика на мгновение перестала различать формы. Она всё ещё держала его кисть. Ту самую. Металл стал горячим. Пальцы, однажды собранные из её маленького привода, перестали сжимать ладонь. Она попыталась удержать их своими, но контур руки менялся, оседал, исчезал. Джулия звала его. В ответ пришёл обрывок сигнала — настолько слабый, что она не поняла, было ли там её имя. Охрана прошла мимо. Защита работала. Для них в коридоре больше никого не было. * За воротами шёл дождь. Джулия вышла на внешнюю лестницу и остановилась. У неё оставался почти полный заряд. Впереди был свободный сектор. Никто не следовал за ней. Она стояла, прижимая к груди треснувший горшок, и не могла вспомнить, куда они собирались идти после ворот. Пришлось открыть карту. Ром оставил её внутри защиты. На ней был отмечен путь к старой оранжерее. * Она добралась туда к утру. Поставила розу возле каменной скамьи. Собрала землю, просыпавшуюся из трещины. Прижала её ладонями. Неподвижный палец мешал. Джулия остановилась. Ждала. Потом другой рукой осторожно поправила его сама. В городе внизу загорались окна. По надземной линии прошёл первый поезд. Она села на скамью. Рядом хватало места. * Ром оставил ей больше, чем защиту. Внутри сохранились его изображения, обрывки записей, расположение её ладони в его руке. Не всё удалось разобрать. Некоторые файлы были повреждены, другие обрывались на середине. Джулия нашла запись их первой встречи. Смотрела долго. На ней он ещё стоял у двери, не зная, что сейчас останется. Она сидела у стены и не знала, кто перед ней. Можно было запустить запись сначала. И снова увидеть, как он подходит. Как достаёт кабель. Как садится рядом. Но запись каждый раз заканчивалась. * Днём выглянуло солнце. Старый накопитель ожил. Джулия обнаружила источник питания, проверила выход и автоматически подготовила два подключения. Некоторое время смотрела на них. Потом убрала одно. Позднее ей пришло в голову, что Ром именно для этого отдал себя: чтобы здесь было солнце, работал накопитель, чтобы она могла вставать по утрам, ухаживать за розой, видеть цвета. Она понимала это. От понимания становилось больнее. До вечера Джулия пыталась работать. Убрала стекло со скамьи. Подняла упавшую решётку. Несколько раз поворачивалась, чтобы показать ему сделанное. Однажды даже произнесла: — Смотри. И замолчала. * Когда над городом зажглись огни, она отправила ему сообщение. «Я дошла». Доставка не состоялась. Она повторила. Потом ещё раз. Система предложила удалить несуществующего адресата. Джулия закрыла уведомление. Под защитой, которую сделал Ром, она была недоступна для охраны. Но теперь её не мог найти и никто другой. Можно было выйти к людям, обратиться за помощью, попытаться прожить следующий день — всё это она видела среди возможных действий. Она осталась сидеть. Её решение не завершало ничего из того, что они начали. Розу ещё нужно было пересадить. В крыше оставалась дыра. Ром сохранил для неё дорогу и солнечный свет. Но Джулия уже не смогла воспользоваться ими. Она выключила собственное питание. * Ночью снова началась гроза. Дождь падал сквозь разбитую крышу на её плечи, стекал по белой керамике лица, собирался в неподвижной ладони. Рядом стоял треснувший горшок. Под утро молния осветила пустое место на скамье — там, где Ром должен был сидеть рядом с ней. Затем пришёл гром. Некому было придвинуться ближе. * Через три дня служебная сеть приняла накопившиеся сообщения из заброшенного сектора. Большинство оказалось повреждено. Одно сохранилось полностью: «Я дошла». Система проверила адрес получателя. Повторила проверку. Потом вернула сообщение отправителю. Ответа не последовало.