Тот самый чернодеревщик

От него ещё шёл дым. Жан-Филипп заметил это, когда отец уже сидел на каменной ступени. В складке камзола, под левым локтем, тлел крохотный уголёк. Сын прихлопнул его ладонью. Старик послушно приподнял руку и опять положил её на колено. Только тогда я понял, что старик — это я. Ноги в чужих башмаках были мои. И мокрая тряпка на ладони. И длинная седая прядь, которая свешивалась перед глазами и которую я всё пытался убрать, забывая, что пальцы не слушаются. — Не трогай лицо, — сказал сын. На нём была разорванная рубаха. Я хотел спросить, кто его так ободрал, но он уже отошёл к людям, разбиравшим рухнувшее перекрытие. За их спинами стояла моя мастерская. Вернее, ещё стояли две стены. Между ними занималось утро. Вода стекала по камням, унося чёрную пыль, и в каждой лужице плавало что-нибудь знакомое: обрывок бумаги, тонкая стружка, кусок ткани. Я смотрел на них с нелепым желанием сказать, чтобы ничего не выбрасывали. Даже сейчас мне казалось, что некоторые вещи ещё пригодятся. Дым был тяжёлый, сладковато-горький. Он забирался в рот, и после каждого глотка воды я снова чувствовал его на языке. Горели чёрное дерево, палисандр, туя — мои запасы, которые я собирал дольше, чем иной человек живёт. К их запаху примешивались горелый клей, лак, мокрая штукатурка. Такого дыма я никогда прежде не вдыхал. Для него нужно было сперва истратить целое состояние, потом много лет ждать, выбирать, беречь — и наконец потерять всё за одну ночь. Мне вдруг показалось, что я узнал доску. Это было невозможно, разумеется. Но я узнал её: ту самую, с тёмным наплывом у края, которую торговец хотел распилить пополам. — Так легче продать, — объяснял он. Я увёз её целиком. Потом мы с Анной поссорились, потому что я поставил доску в комнате: в мастерской не нашлось достаточно сухого места. — Она теперь будет жить с нами? — спросила Анна. — Пока. — Тогда хотя бы представляй меня своим знакомым. Чтобы я знала, с кем делю дом. Я провёл тогда по древесине мокрой тряпкой, и на ней проступили завитки, тесные, словно вода огибала невидимые камни. Анна подошла ближе. Посмотрела, ничего не сказала и помогла мне отодвинуть сундук. Теперь эта доска пахла дымом. Я начал вспоминать остальные. У каждой было своё место, своя история покупки, своё обещание. Эту берегли для дверец. Из той предстояло выбрать два одинаково окрашенных листа. Короткий обрезок у окна не позволял выбрасывать я сам: в нём был изгиб, какого больше нигде не встречалось. Из этого дерева выходили вещи, перед которыми люди понижали голос. Я видел, как взрослый человек тянулся к поверхности и останавливал руку, боясь прикоснуться. Ради такого движения стоило работать. А теперь ко мне подошёл незнакомец с обгоревшей палкой и спросил: — Это тоже в кучу? Я посмотрел на неё. Это была ножка. Я узнал её раньше, чем успел запретить себе узнавать. *** О бюро говорили по всему Парижу. Я узнавал об этом от заказчиков, поставщиков, даже от людей, которые приходили требовать деньги. Последние особенно любили упоминать его: им представлялось, что под чёрной тканью скрывается их благополучие, а я из чистого упрямства не желаю его продать. — Назовите цену, Буль. — Оно не готово. — Вы говорили это год назад. — Значит, год назад тоже не было готово. Я работал над ним почти десять лет. Вначале сыновья спрашивали, когда я закончу. Потом перестали. Жан-Филипп однажды велел перенести мой обед в дальнюю комнату и сказал, что так будет проще для всех. Чёрную ткань я сшил из двух старых полотнищ. Она была тяжёлая, вытертая на сгибах. Когда я уходил, то накрывал бюро целиком, до самого пола. Мне не хотелось, чтобы на него смотрели без меня. Один посторонний человек всё-таки увидел кусочек. Его привёл сын. Это был богатый любитель мебели, маленький, хорошо одетый господин, который умел хвалить вещи так, что после его похвал почему-то хотелось вымыть руки. Я отлучился за рисунком. Когда вернулся, он стоял возле бюро. Ткань зацепилась за выступ и приподнялась на ширину ладони. Открылся угол: часть металлического стебля, тёмный лист, край небольшой фигуры. Всего-то. Господин наклонился так низко, что цепочка от его часов висела почти до пола. Я молча опустил ткань. Он выпрямился не сразу. — Позвольте ещё… — Нет. Он посмотрел на меня с обидой, какую испытывают люди, привыкшие получать за деньги всё, кроме отказа. — Я мог бы купить. — Вы не видели вещи. — Я видел достаточно. Тогда это доставило мне удовольствие. Теперь я вспоминал его слова и старался понять, кто мог услышать их ещё. *** — Куда положить? — повторил человек с ножкой. Я показал рядом с собой. Он положил осторожно. Значит, по моему лицу догадался, что держит. Верхняя часть обгорела, но ниже сохранился завиток. Я столько раз проводил по нему пальцами, проверяя переход, что рука сама потянулась. И остановилась. Вчера вечером всё было закончено. Я никому не сказал. Даже Жан-Филиппу. Поставил на место последнюю накладку, отошёл, вернулся. Убрал со столешницы инструмент. Потом ещё долго находил возле бюро работу: подметал, складывал тряпки, поправлял заслонку на окне. Мне было страшно накрывать его. Пока вещь не готова, с ней можно остаться ещё на день. А тут я впервые не знал, зачем приду завтра. Наконец сел перед ним. За стеной гасили огни. Кто-то смеялся. Уходил последний работник. Я хотел позвать его — любого, кто ещё не ушёл. Хотел, чтобы человек вошёл, увидел и хотя бы сказал: «Так вот оно какое». Но промолчал. Мне показалось, что утро будет лучше. *** — Отец. Жан-Филипп стоял передо мной. — Что? Он посмотрел на ножку у моих ног. Я спросил: — Дальнюю комнату разобрали? — Туда пока нельзя. — Но вы видели? Он не ответил. Тогда я начал подниматься. Сын взял меня под локоть, и я с неожиданной злостью оттолкнул его. — Я сам. Ноги не удержали. Если бы он не подхватил меня, я упал бы лицом в мокрую золу. Мы стояли, вцепившись друг в друга. Я слышал его дыхание у своего уха. — Там нечего смотреть, — сказал он. И вот тут я заплакал. До этого не плакал. Когда горело, когда меня вытаскивали, когда снимали прилипшую к руке ткань — нет. А теперь стоял, прижавшись лбом к плечу собственного сына, и никак не мог перестать. Он не утешал. Только держал меня, как держат человека, которому нельзя дать упасть. Я всё повторял: — Я закончил. Сын сперва не понял. — Что? — Вчера. Я его закончил. Его рука крепче сжала мою спину. *** Позже, когда меня снова усадили, Жан-Филипп принёс небольшую металлическую деталь. Он держал её в мокрой тряпке. — Нашли возле двери. Это была ручка. Моя ручка, которую я вчера отложил в ящик: она не подошла, и вместо неё я поставил другую. Я взял её здоровой рукой. На обратной стороне сохранилась царапина, сделанная мною при примерке. — Возле какой двери? Сын указал. Я посмотрел на него. — Она лежала внутри. — Что? — Эта ручка. В ящике. Он устало провёл ладонью по лицу. — Отец, там всё рухнуло. Её могло отбросить. Могло. Я сам сказал себе это слово. Потом посмотрел на дверной проём, на камни, на расстояние до дальней комнаты. Вчера, уходя, я запер её. — Ключ у тебя? — спросил сын. Я полез в карман. Ключа не было. Только тогда я вспомнил: ночью, когда я бросился к бюро, дверь уже стояла открытой.

Папку принесли на лопате. Я узнал тесёмки. Когда-то они были зелёными; теперь одна оборвалась, а другая спеклась в маленький чёрный узел. Работник хотел переложить находку мне на колени, но Жан-Филипп остановил его и подставил доску. От папки пахло мокрой кожей. — Не раскрывай сразу, — сказал сын. — Дай я… Я уже поднял обложку. Первый лист лежал целый. Это было так неожиданно, что я на мгновение перестал слышать двор. Бумага потемнела, края свернулись, но посередине ещё можно было различить две вытянутые рамки и ветку, проходившую между ними. Мой рисунок. Я наклонился ближе. По листу пробежала мелкая дрожь. Я решил, что это от моих рук, и постарался не двигаться. Но ветер уже забрался под обложку. Правый угол приподнялся, рассыпался, и вслед за ним весь рисунок поплыл над доской серой пылью. Я успел увидеть только птицу. Она сидела на нижнем завитке, повернув голову через плечо. — Прикрой, — сказал я. Жан-Филипп положил ладонь на оставшиеся листы. Первого больше не было. А я снова стоял у окна нашей старой мастерской и думал, что Анна никогда меня не полюбит. *** Тогда она приходила к соседям. Иногда одна, иногда с матерью. Я узнавал её шаги раньше, чем она показывалась в дверях, хотя до сих пор не понимаю, что было в этих шагах особенного. Анна здоровалась, спрашивала об отце, смотрела, над чем мы работаем, и уходила. Со мной она была приветлива. Это приводило меня в отчаяние. Так же приветлива она была с продавцом свечей, со стариком, чинившим ставни, и с женщиной, которая приносила бельё. Мне хотелось хотя бы однажды увидеть, что при моём появлении она забывает, зачем пришла. Я же забывал всё. Однажды Анна застала меня с куском груши в руках. — Что ты делаешь? Я посмотрел на дерево, потом на неё. — Пока ничего. Она засмеялась. Я два дня вспоминал этот смех и ненавидел себя за ответ. Отец, разумеется, всё заметил. — Если бы ты так смотрел на чертежи, мы бы уже расплатились с поставщиком. Он не давал мне бездельничать, а бездельем считал всякое занятие, за которое нам не собирались платить. С утра нужно было готовить работу, днём работать, вечером заканчивать то, чего не успели днём. Стоило мне выпрямиться, как находилось ещё что-нибудь. Я решил сделать Анне шкатулку. Не признался в этом никому. Даже себе сперва объяснял, что хочу попробовать новый рисунок. Но крышку представлял под её рукой. *** Заказ подвернулся сам. Состоятельный торговец принёс небольшой свёрток с вещицами своей жены и попросил сделать для них шкатулку. Он желал, чтобы она была изящной, вместительной, дорогой на вид и не слишком дорогой по цене. Отец выслушал его с выражением человека, которому всё это говорят не впервые. Сошлись на отделке латунью и черепаховым панцирем. Когда заказчик ушёл, я предложил выполнить работу сам. Отец посмотрел на меня поверх очков. — До конца? — До конца. — Чтобы потом я за тобой не переделывал? Я обиделся. Он заметил и, кажется, немного повеселел. Мне выдали материал. Латунный лист поймал свет из окна, и на потолке задрожало золотистое пятно. Панцирь был другого свойства: стоило поднести его к свету, как в тёмных разводах открывалась тёплая глубина. Я долго поворачивал пластину, выбирая, какой стороной положить её под рисунок. Отец велел беречь оба листа. Я ответил, что знаю. Уже тогда я собирался сделать из них две шкатулки. На словах всё было просто. Выпиливаешь один рисунок через сложенные пластины, разнимаешь детали, меняешь местами светлое и тёмное. В одном случае латунь становится узором, а панцирь — фоном; в другом они меняются ролями. Сам приём не был тайной, которую я открыл миру. Я видел такую работу прежде. Но почти всегда мне нравилась только одна из двух получавшихся композиций. Вторая выглядела так, будто её сделали из того, что пожалели выбросить. Я не мог подарить Анне остаток. *** Первый рисунок я испортил к вечеру. На тёмном поле ветка была прекрасна: тонкая, свободная, с листьями, которые будто ещё двигались. Когда я представил её тёмной на светлом, она сделалась похожа на высохшую корягу. Я прибавил листья. Теперь первая ветка стала тяжёлой. Убрал часть завитков — вторая распалась. Отец прошёл мимо, задержался. — Ты собираешься рисовать или делать? — Рисую для работы. — Я вижу, для чего ты рисуешь. Когда начнёшь? Я назвал день. Назвал слишком близкий. Ночью я забрал лист домой. Мать уже легла, отец ещё разбирал какие-то счета. Я устроился подальше от него, прикрыв рисунок локтем. — Свечу не сожги, — сказал он. Я принял это за разрешение. К утру у меня болели глаза. На листе теснились исправления, и я уже не понимал, какой из вариантов собираюсь делать. В мастерской руки слушались плохо. Я задел инструментом край заготовки, отец отобрал её и спросил, сколько я спал. — Достаточно. Он ничего не сказал, только велел принести новую. Я едва не расплакался от злости. На себя, на него, на Анну, которая ни о чём не просила и, вероятно, сейчас спокойно завтракала. В тот день она пришла. Я спрятал рисунок. — Ты на меня сердишься? — спросила она. — Нет. — Тогда почему не смотришь? Я посмотрел. Это оказалось ещё хуже. Анна постояла, ожидая, не скажу ли я чего-нибудь, и ушла. Я слышал, как она заговорила с соседкой: голос у неё сразу сделался обычным, лёгким. Мне хотелось догнать её. Вместо этого я вытащил бумагу и разорвал пополам. *** На следующий день отец нашёл два корпуса. Один стоял на верстаке, другой я сунул под него, но спрятал плохо: меня выдавала любая вещь, которую хотелось спрятать. — Это что? Я назвал предмет. — Я ещё узнаю шкатулку, Андре. Почему их две? Я начал объяснять про материал, про парный рисунок, про то, что почти ничего не пропадёт. Он слушал, держа второй корпус на ладони. — А дерево? А петли? А время? Я молчал. — Кому? Мне было легче признаться в краже. — Анне. Отец поставил корпус. В соседней комнате работник закашлялся и вдруг очень старательно занялся инструментами. — Заказ сдаёшь в пятницу, — сказал отец. — Если не успеешь, всё переделываешь за свой счёт. Обе. Он ушёл, а я ещё некоторое время стоял, не понимая, запретил он мне или разрешил. *** Вечером я принёс кленовый лист. Сам не знаю зачем. Поднял на дороге, вертел в руках и заметил, что смотрю уже не на его зубцы, а на просветы между ними. Положил на бумагу, обвёл. Потом убрал. Оставшееся пустое место тоже имело форму. Я сел. На этот раз стал рисовать обе шкатулки рядом. Переносил каждый изгиб с одного рисунка на другой. Если на первой возникал лист, на второй я сразу проверял, что случается вокруг него. Птицу пришлось повернуть. Длинный хвост мешал обеим композициям, и я укоротил его, сердясь, будто птица сама не желала садиться как следует. К полуночи рисунок начал складываться. Я уже боялся дышать на него. Отец подошёл незаметно. Некоторое время смотрел через моё плечо, затем придвинул вторую свечу. — Здесь темно, — сказал он. И ушёл. *** В пятницу заказчик явился раньше условленного часа. Услышав его голос, я задел локтем коробку с мелкими деталями. Они посыпались на пол. Я стоял на коленях, собирая их, когда отец вошёл. — Готово? — Сейчас. Он посмотрел на меня, на две шкатулки, на мои чёрные от работы пальцы. — Вымой руки. — Я не успею. — Руки вымой. Когда я вынес шкатулки, торговец уже потерял терпение. — Я заказывал одну. Я поставил обе перед ним. Они были одинаковы по размеру, но рядом казались совсем разными. На одной светлая ветка выходила из тёмной глубины; на другой тёмные листья собирали вокруг себя мягкое сияние латуни. Я столько времени смотрел на них вблизи, что теперь, отступив, сам испугался: неужели это сделал я? Торговец поднял первую. Потом вторую. Поставил рядом, переменил местами. — Эта дороже? — Цена одна, — сказал отец. Я повернулся к нему. Он не посмотрел на меня. Торговец выбрал шкатулку с тёмной веткой. Я как раз её предназначал Анне. Пока он доставал деньги, я чувствовал, что надо сказать. Немедленно, сейчас. Иначе он завернёт её, уйдёт, и я никогда не увижу, как Анна открывает именно эту крышку. — Эту нельзя. В мастерской стало тихо. Торговец остановился. — Почему? — Она не продаётся. Отец очень медленно снял очки. Я готов был провалиться сквозь пол. — Вы принесли мне две, — сказал заказчик. — Чтобы вы посмотрели. — Я посмотрел. Мне нравится эта. Я стоял перед ним и понимал: сейчас можно потерять заказ, отцовское доверие, всё, чего я добился за эти бессонные ночи. Из-за шкатулки, которую Анна, возможно, возьмёт с той же приветливой улыбкой, с какой благодарит продавца свечей. — Она обещана, — сказал я. Торговец посмотрел на отца. Тот помолчал. — Возьмите другую. Они обе хороши. Мне показалось, он произнёс это нехотя. Но произнёс. Заказчик снова сравнил шкатулки. Потом усмехнулся. — Женщине? Я почувствовал, как у меня загорелись уши. Он забрал ту, что предназначалась ему с самого начала. У двери обернулся: — Если не возьмёт — принесёте мне. *** Когда он ушёл, отец пересчитал деньги. Часть отложил отдельно. — Дерево. Петли. Остальное сочтём. Я кивнул. Он подвинул оставшиеся монеты ко мне. — За работу. Я не сразу протянул руку. — Бери, пока я не вспомнил ещё что-нибудь. *** Анна долго не открывала дверь. За это время я успел решить, что она ушла, что у неё гости, что я ошибся домом, хотя стоял здесь не впервые. Потом за дверью послышались шаги. — Андре? Я протянул свёрток. — Тебе. Она пригласила меня войти. Развернула ткань у окна и замолчала. Я ждал. Анна провела пальцем по крышке, открыла, заглянула внутрь. Попробовала закрыть и открыть снова. — Ты сам? Я кивнул. Она повернулась ко мне. — Поэтому ты всё время был такой сердитый? Я хотел сказать что-нибудь достойное. О красоте, о работе, о ней. — Я не сердился. — Сердился. Она улыбнулась и опять посмотрела на шкатулку. У меня упало сердце: ей понравилась вещь. Сейчас она поблагодарит, поставит её на стол, и мы будем стоять рядом, не зная, о чём говорить. — Если тебе не нравится рисунок, я могу… — Не смей. Анна придержала крышку ладонью, словно я уже собирался её отнимать. Потом подошла и поцеловала меня. Я стоял неподвижно. Она отступила чуть-чуть, посмотрела на меня и тихо засмеялась. На этот раз я нашёлся, что делать. *** Ветер опять потянул за обгоревшую обложку. Жан-Филипп прижал её крепче. — Что было на первом листе? — спросил он. Я ответил не сразу. Мне казалось, что я ещё чувствую щекой Аннины волосы. В комнате пахло чистым бельём, из соседнего дома доносились голоса, а на подоконнике стояла шкатулка, ради которой я впервые не пожалел ни сна, ни заработка, ни собственного самолюбия. Позже меня называли по-разному. Хвалили, бранили, сравнивали с теми, с кем я не смел себя сравнивать. Заказывали вещи, которые требовали сотен рабочих дней. Но первым человеком, перед которым мне по-настоящему хотелось оказаться великим мастером, была девушка, открывшая мне дверь. — Две шкатулки, — сказал я сыну. — Одну я сделал твоей матери. Жан-Филипп посмотрел на рассыпавшийся лист. — С птицей? Я поднял голову. — Ты её помнишь? — Конечно. Она держала там наши молочные зубы. Я прикрыл глаза. Вот для чего, оказывается, понадобилось моё первое совершенство.

Гийом что-то говорил, а я смотрел на его бровь. Левая уцелела, правой почти не было; над глазом осталась рыжеватая щетинка. Оттого лицо казалось чужим, и я никак не мог понять, почему этот незнакомый старик произносит моё имя с такой давней, почти домашней усталостью. Он держал руку у пояса. Пальцы то сгибались, то разжимались: искали передник, о который привыкли вытираться. Передник сгорел. Это я понял. Остального — ещё нет. За его спиной шевельнулась груда углей. Что-то осело внутри, выбросив тонкую струйку дыма, и мне почудилось, что там наконец открыли дверцу. Я даже подался вперёд. Гийом положил ладонь мне на плечо. Какая тяжёлая рука. Я прежде этого не замечал. — Железко бы найти, — сказал он. Должно быть, о своём рубанке. Он принёс его ко мне в синей тряпице… Нет, тряпица была когда-то синей. Уже тогда она выцвела, и на одном углу белели стежки. Помню, мне не понравилось, как долго он развязывал узел: я ждал, чтобы он посмотрел рисунок, а он возился со своими пожитками. Господи, каким молодым я был. Возле моего сапога лежал почерневший лист. По нему прошла складка, и под складкой бумага сохранила прежний цвет. Узкая светлая полоска среди пепла. Я хотел её коснуться. — Не надо, — сказала Анна. Я поднял голову. Но Анны возле меня не было. *** Она говорила: «Не надо», когда я поднёс хлеб к губам той самой рукой, которой только что растирал мел. — Сначала вытри пальцы. Ты уже весь красный. На столе стояли тарелка, свеча и мисочка с водой. Воск натёк на край подсвечника и свисал над рисунком. Анна подставила под него черепок. Вот что осталось во мне от той ночи: её ноготь, обломанный у самого края, когда она придерживала черепок. Самого рисунка я сейчас не смог бы повторить. А ведь тогда мне казалось — ничего важнее этого листа на свете нет. К восьми утра я должен был принести проект шкафа. Если бы заказ достался мне, можно было снять помещение побольше, нанять людей, купить дерево без унизительного обещания уплатить через неделю. Я видел всё это сразу, пока заказчик говорил со мной. Даже окно новой мастерской видел: широкое, с хорошим северным светом. Он спросил, успею ли я. Разумеется, успею. Так легко было сказать эти два слова в его светлой гостиной. И как долго потом пришлось сидеть перед бумагой, слушая, как Анна старается ступать тише. Сначала я рисовал слишком богато. Листья толкались, птицам негде было расправить крылья. Я убирал лишнее — шкаф становился голым. Пытался придать ему величие и получал надгробие. В какой-то момент мне захотелось разбудить Анну и сказать: ничего не выйдет. Она и без того не спала. Сидела на краешке постели, накинув шаль поверх рубашки, и смотрела на меня. Я рассердился: — Не смотри так. Она опустила глаза. До сих пор вижу, как опустила. Прошло столько лет, я сделал столько вещей, которыми гордился, — а этого маленького движения исправить не сумел. Я подошёл к ней. Хотел попросить прощения, но вместо этого сказал, что она простудится. Поправил шаль. Она поймала мою руку и ненадолго прижалась к ней щекой. Потом отпустила: — Иди. У тебя, кажется, начало получаться. Получалось. Наконец получалось — только слишком поздно. На левой половине листа уже поднимались тонкие побеги, изгибалась рамка, птица тянулась к ягоде. Правая оставалась пустой. За окном чернота начала редеть; ещё немного — и во дворе загремят вёдрами. Я провёл пальцем по середине рисунка. Мне случалось видеть оттиски свежих линий на обороте другого листа. Мы отмахивались от них, подкладывали чистую бумагу, берегли работу от пятен. А теперь я смотрел на свою испачканную руку и боялся поверить, что выход всё это время был здесь. Сложить. Только точно. Не торопись, Андре. Ты уже всю ночь торопишься. Я усилил мелом линии готовой половины. Осторожно свёл края, перегнул бумагу по оси шкафа и уложил между гладкими досками. Анна подошла, когда я стал прижимать их. — Ты его спрятал? Я покачал головой. Если бы заговорил, наверное, попросил бы её уйти: мне было страшно раскрывать лист при ней. Но она осталась. На второй половине проступил шкаф. Бледный, словно отражённый в потускневшем зеркале, — и всё-таки целый. Я провёл по отпечатавшемуся завитку, усилил линию, поправил крыло птицы. Анна наклонилась над моим плечом, и я почувствовал её дыхание возле уха. — Теперь успеешь? Я засмеялся. Тихо, чтобы не дрогнула рука. Она взяла остывший хлеб и разломила его на маленькие куски. Я работал, а она кормила меня, как ребёнка. *** У заказчика я всё ещё чувствовал вкус этого хлеба. Он разворачивал лист медленно, удерживая ногтем упрямый сгиб. Я следил за его лицом. Когда он позвал слугу и велел принести мне вина, я понял, что выиграл. Надо было в тот день вернуться домой и обнять Анну. Я отправился искать помещение. *** Гийом принёс свой рубанок через неделю. Теперь я снова вижу ту тряпицу на пустом верстаке. Он развязал её, выложил инструмент, погладил большим пальцем тёмную деревянную колодку. На ней была выемка, вытертая чужой ладонью ещё до его ладони. А я держал рисунок. Посмотри же, думал я. Ну посмотри. Он посмотрел. Долго молчал. Потом спросил, как я собираюсь вязать основу дверок. Не о птицах. Не о рисунке. О том, что будет скрыто под отделкой и чего никто никогда не увидит. Мне стало обидно. Я уже слышал похвалу состоятельного господина, видел, с каким уважением его слуга подавал мне бокал. А этот человек стоял в моей будущей мастерской и объяснял, почему нельзя делать так, как я задумал. Я слушал его вполуха. Глядел на рисунок и не понимал: здесь ведь всё правильно. Всё сошлось, каждая линия нашла своё место. Чего он ещё хочет? Когда через несколько дней я увидел, что Гийом изменил соединение, то велел переделать. Сказал громко, при остальных. Он снял очки, протёр их краем передника и ещё раз попытался объяснить. Я перебил. Вот это я помню особенно ясно: как он остался с очками в руке. Не надел их сразу. Подождал, не скажу ли я чего-нибудь ещё. Больше он мне не мешал. И я был этим доволен. *** Треск оказался совсем негромким. Странно: я думал, позор должен сопровождаться грохотом. Но заказчик даже не сразу понял, что случилось. Только поднял глаза на мою руку, застывшую на дверке. Я потянул слишком сильно. Она заедала, я хотел показать внутреннюю отделку, нетерпеливо дёрнул — и повреждение, которого можно было избежать, стало явным. — Кто это собирал? — спросил он. Гийом стоял возле окна. Я мог ответить сразу. Должен был ответить сразу. Но я молчал, и это молчание уже указывало на него. Потом я стал что-то объяснять. Про спешку, про работу помощников… Не помню слов. Я много раз пытался восстановить их и всякий раз ловил себя на том, что делаю их менее постыдными. Заказчик ушёл. Гийом достал свою тряпицу. Я ещё надеялся, что он просто убирает инструмент на ночь. Хотя до вечера было далеко. — Завтра надо начать раньше, — сказал я. Он не ответил. Я подошёл к верстаку. Стал говорить о деньгах. О том, что после сдачи заказа работы прибавится. Он уложил рубанок, загнул один угол ткани, потом другой. Мне вдруг захотелось схватить его за руку. Не дать завязать узел. — Вы же видели, что я ошибаюсь. Он посмотрел на меня без злости. От этого стало хуже. — Видел. И тут я вспомнил его упрямое молчание последних дней, а заодно — своё удовольствие оттого, что он наконец перестал спорить. *** Дома Анна выслушала меня стоя. Я говорил долго, бродил по комнате, доказывал, что он тоже мог бы поступить иначе. Она не возражала. Потом спросила: — А заказчик теперь думает, что виноват Гийом? Я сел. На столе ещё лежал мой рисунок. Мы так и не убрали его после той ночи. На сгибе красный мел стёрся, белела тонкая полоска бумаги. — Да, — сказал я. Анна придвинула ко мне тарелку. Еда остыла, но она не стала её уносить и греть. Села напротив. Мы долго ничего не говорили. *** Я поехал к заказчику утром. Он заставил ждать в передней, и у меня было достаточно времени, чтобы передумать. Когда меня впустили, я произнёс: — Вчера я не сказал вам правды. Он слушал, поглядывая на дверь. Ему надо было уезжать. Я оказался для него досадной задержкой, человеком, который взялся за работу и не справился. Я признал свою ошибку. Обещал оплатить переделку. Он не пожал мне руки и не похвалил за честность. Спросил, когда привезут шкаф, и велел больше его не подводить. Обратно я шёл пешком. Гийом ещё был в мастерской. Забирал оставшиеся вещи. Я сказал ему, где побывал. Он долго смотрел на меня. Потом опустил свёрток на верстак. — Дверку снимем? — спросил он. Я кивнул, но не сразу смог подойти. Мне нужно было отвернуться. Всего на мгновение. *** Кто-то тронул меня за плечо. Я открыл глаза. Передо мной опять стоял старик с обгоревшей бровью. Как же так, Гийом? Мы ведь только что сняли эту дверку. Я держал её с одной стороны, ты с другой, и ты ворчал, чтобы я не прижимал к себе свежую отделку. Когда ты успел состариться? Он наклонился, стараясь расслышать. Должно быть, я произнёс это вслух. Я взял его за запястье. Кожа была горячая, шершавая от золы. — Погоди уходить. За его спиной мой сын поднимал из пепла какие-то железные обломки. Я хотел попросить его поискать рубаночное железко, но вдруг не смог вспомнить, как оно называется. Так и сидел с открытым ртом, беспомощно сжимая руку Гийома. Он понял. — Поищем, — сказал он. — После поищем. И сел рядом.

— Только не трогай лицо. Я остановил руку возле щеки. Анна сидела напротив. Свет падал ей на колени; она что-то шила, наклонив голову. Я не видел иглы, только привычное движение пальцев: вытянуть нить, придержать ткань, снова вытянуть. — Почему? — Ты весь в мелу. Я посмотрел на ладонь. Чёрная. Конечно. Теперь чёрная. За спиной стукнуло железо. Кто-то разбирал развалины, окликал кого-то, просил подать ведро. Я прикрыл глаза, чтобы не потерять её. — Анна, — сказал я, — ты ведь тогда сразу поняла? Она не ответила. Перекусила нить. *** — Покажи. Я положил папку на стол. — Только сначала вытри руки. Анна посмотрела на свои пальцы. Потом на меня. — Я хлеб резала, Андре. — Здесь очень старая бумага. Она вытерла руки о полотенце. Медленно, каждый палец. Зачем я сказал ей это? Она всю жизнь берегла мои рисунки. Подбирала с пола, прижимала книгой загнувшийся край, отгоняла ребёнка с кружкой от стола. А я велел ей вытереть руки. Развязать папку оказалось трудно. На торгах служитель затянул тесёмки так, что узел пришлось поддевать остриём ножа. Я боялся прорезать кожу. — Сколько? — спросила Анна. — Посмотри сначала. Она стояла рядом, пока я вынимал листы. Завитки, головы, обнажённое плечо, поворот руки; на другом листе — орнамент, едва намеченный, с исправлениями. В этих исправлениях было самое драгоценное. Здесь рука ещё сомневалась. Здесь великий человек искал. — Рафаэль, — сказал я. Анна наклонилась. — Тот самый? Я кивнул. Она долго рассматривала рисунок. Потом коснулась пальцем стола возле него, словно хотела указать на что-то, но боялась приблизить руку к бумаге. — А откуда ты знаешь? — Мне показали, из какого собрания… — Тебе показали или сказали? Я почувствовал раздражение. — Анна, я не первый день смотрю рисунки. — Я знаю. Поэтому и спрашиваю тебя. Я повернул к ней лист. — Видишь эту линию? Здесь он сначала провёл иначе. Потом отступил, совсем немного… Посмотри, как теперь держится фигура. Ещё волосок — и она упала бы. Анна смотрела. Она действительно старалась увидеть. — Красиво, — сказала наконец. — Сколько ты заплатил? Я назвал сумму. Она выпрямилась. Мне хотелось, чтобы она закричала. Тогда можно было бы ответить громче, сказать, что она ничего не понимает, выйти, хлопнуть дверью. Но она лишь отодвинула стул и села. — Значит, всё. — Я найду. — К завтрашнему вечеру? — Да. — Где? — Мне должны. — Тебе должны с прошлого месяца. Я стал собирать листы. — Эти рисунки стоят больше, чем я заплатил. — Значит, продай их. Я замер с папкой в руках. Вот как просто она это произнесла. *** Ты была права, Анна. Я знаю, чего ты сейчас ждёшь. Чтобы я наконец сказал: была права. Только дай мне ещё раз открыть папку. Не ту, что лежит здесь, у моих ног. Эту уже не открыть. Дай мне ту — с потёртой кожей, с узлом, который я поддевал ножом. Пусть на минуту вернутся стол, свет из окна и твоя ладонь рядом с рисунком. Я хочу посмотреть, смогу ли поступить иначе. *** — Гийом сегодня просил у меня денег, — сказала она. — Почему у тебя? — Тебя не было. — Он мог подождать. — Он и так подождал. Пока ты вернёшься с торгов. Я опустил папку на стол. — Что у него случилось? — За комнату не уплачено. Хозяин грозится вынести вещи. Гийом хотел взять только часть заработанного. — Он ничего мне не говорил. — Ты спрашивал? Я прошёл к окну. На улице торговка поправляла корзину. Какой-то мальчишка пытался вытащить из неё яблоко, она ударила его по руке. Я смотрел с непонятной жадностью: там происходило что-то, не имевшее ко мне отношения. — У Матье жена снова слегла, — продолжала Анна. — Он должен аптекарю. А мальчик, который убирает стружку, сегодня спрятал хлеб за пазуху. — Какой мальчик? — Этьен. Я знал его. Конечно, знал. Рыжий, вечно задевает плечом косяк, хотя проходит в эту дверь каждый день. — Я разрешил им брать хлеб. — Он взял для сестры. Думал, я не вижу. — Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя вором? Анна подняла глаза. — Я хочу знать, что сказать им завтра. Я вернулся к столу, раскрыл папку, вытащил лист с орнаментом. — Вот. Посмотри сюда. Между этими листьями. Ты видишь только пустое место, а здесь можно построить второй узор. Понимаешь? Если выпилить… — Понимаю. — Нет, ты не понимаешь. Это работа на годы. На всю жизнь. Из таких вещей рождается… — Андре. Она произнесла моё имя тихо, но я замолчал. — Я верю, что ты сделаешь прекрасные вещи. Я ведь живу с тобой. Мне не надо этого доказывать. Я сел рядом. Мне показалось, она начинает уступать. — Тогда зачем ты… — Потому что завтра Гийом придёт за платой. *** Мы оба услышали стук. Я сперва обрадовался. До чего же легко обрадоваться чужому человеку, когда не знаешь, что ответить своей жене. Анна пошла открывать. В передней заговорили. Она вернулась не сразу, и я успел накрыть рисунки чистым листом. Потом в комнату вошёл человек в тёмном платье. За ним остановился у двери сопровождавший его слуга. Я узнал гостя и поднялся слишком быстро: стул ударился о стену. Кольбер посмотрел на меня, потом на Анну. — Я помешал? — Нет, монсеньор. Анна не подтвердила. Он задержал на ней взгляд. — Мне сказали, вы вернулись с торгов, господин Буль. — Да. — Удачно? Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Приобрёл несколько листов. — Покажите. Я снял бумагу. Кольбер не протянул руки. Наклонился над столом, осмотрел рисунки и остановился на том, ради которого я поднял цену в последний раз. — Его называли Рафаэлем? — Да, монсеньор. — А вы? Я услышал, как Анна перестала двигаться за моей спиной. — Я считаю, что это его рука. — Считаете или хотите считать? Мне вдруг стало холодно. Он задавал тот же вопрос, что она, только теперь от ответа зависело больше, чем покой в нашем доме. Я придвинул лист к свету. — Вот здесь проведено два контура. В копии обычно сохраняют выбранный. А здесь виден поиск. Это не доказательство имени, монсеньор. Но это рисунок человека, который создавал, а не повторял. Кольбер впервые посмотрел на меня внимательно. — И чему он может научить чернодеревщика? Я хотел ответить красиво. Сказать что-нибудь о совершенстве, о великом искусстве, о чести прикоснуться к нему. Но Анна стояла рядом, и после нашего разговора красивые слова никак не шли. — Смотреть, — сказал я. — Я часто вижу только то, что нарисовано. А этот человек заставляет меня замечать и то, что осталось между линиями. Кольбер молчал. Я взял свой набросок, сделанный ещё на торгах на обороте счёта. — Здесь я попробовал… Он остановил меня: — Возьмите его с собой. — Куда? — В Лувр. Сейчас. *** Я не сразу понял. В Лувр. Сколько раз я представлял, как меня позовут. Как успею приготовить лучшие рисунки, выбрать работу, как отец узнает об этом, как я сообщу Анне. А теперь стоял посреди комнаты и не мог найти камзол. Анна сняла его с крючка. Я сунул руку в рукав, промахнулся. Она придержала ткань. Пока я застёгивался, Кольбер ещё раз посмотрел на папку. — Эти листы тоже возьмите. Анна застыла. Я почувствовал это, хотя стоял к ней спиной. И вдруг понял, чего она боится: я унесу папку во дворец, покажу там, вернусь с новыми надеждами — и продать её уже не позволю. Завтра вечером опять скажу, что деньги найдутся. Я вынул из папки только собственный набросок. — Простите, монсеньор. Эти рисунки должны остаться. — Почему? Можно было сослаться на хрупкость бумаги. Я уже едва не произнёс это. — Мне придётся их продать. Кольбер взглянул на Анну. Она опустила руки. — Вы же только что их купили. — Да. Он ждал. — На деньги, которыми должен заплатить людям, — сказал я. В комнате стало так тихо, что я услышал скрип ремня у слуги. Кольбер закрыл папку. — Тогда не заставляйте их ждать ещё и завтра. Он направился к двери. Я остался возле стола. Всё кончилось? Можно снять камзол? Анна хотя бы не станет утешать меня при нём… Кольбер обернулся. — Ну что же вы? Его величество не станет разбирать ваши домашние дела. *** Перед уходом я коснулся руки Анны. — Если придёт покупатель, отдай. Она смотрела на меня так, словно пыталась понять, достаточно ли хорошо расслышала. — Всю папку? Вот он, последний миг. Можно было попросить оставить один лист. Самый маленький. Тот, ради которого… — Всю. Она кивнула и поправила мне воротник. На щеке у неё было красное пятнышко. Я поднял руку. На этот раз она не отвернулась. *** В Лувре мои башмаки скрипели. Почему из всего, что случилось потом, я так хорошо помню этот звук? Коридор, чья-то спина передо мной, мой рисунок, свернувшийся в ладони от пота, — и жалкий скрип на каждом шаге. Кольбер вошёл первым. Я остановился на пороге. Человек у окна обернулся, и все приготовленные мной поклоны, ответы, надежды разом исчезли. Король был моложе, чем я его воображал. — Это ваш мастер? — спросил он у Кольбера. Я услышал собственное имя. Потом король посмотрел на бумагу в моей руке. — Что у вас там? Я разжал пальцы. *** — Отец, что у тебя там? Жан-Филипп наклонился надо мной. За его плечом медленно опускался дым. Я посмотрел вниз. В ладони была зола. Должно быть, я сжал тот обгоревший клочок, пока вспоминал. Теперь от него осталась лишь красноватая пыль в складках кожи. Сын принёс мокрую ткань. Хотел вытереть мне руку, но я придержал его. Ещё немного. Анна стояла у двери с папкой, прижатой к груди. Я уходил в Лувр, она оставалась искать покупателя. Кажется, я даже не поцеловал её. Торопился. — Ты вернёшься к ужину? — спросила она. Я уже спускался по лестнице. Не помню, что ответил. Помню только: она ещё стояла наверху, когда я выбежал на улицу.

В золе блеснула монета. Жан-Филипп поднял её, потёр большим пальцем. Серебро почернело; на одной стороне проступал профиль, на другой ничего нельзя было разобрать. — Из твоего стола, наверное. Он положил монету рядом со мной. Я попробовал подцепить её ногтем, но пальцы плохо слушались. Сын хотел помочь. — Оставь. Мне нужно было самому. Когда-то я боялся прийти домой без денег. Потом привык, что их недостаёт даже тогда, когда заказами завалена мастерская. А теперь деньги лежали у моей ноги, и я не мог вспомнить, что на них покупают. Хлеб? Мне не хотелось есть. Дерево? Я посмотрел туда, где ещё вчера стояли доски. *** — Что у вас там? Король протянул руку, и я отдал ему лист. Только после этого увидел на обороте счёт торговца. Цены, торопливые цифры, итог, дважды обведённый чернилами. Я мог бы принести чистую бумагу. Мог хотя бы обрезать край. Его величество повернул лист. — Дорогой рисунок. Я не понял, шутит ли он. Кольбер стоял чуть позади. Он уже знал, сколько стоил мне этот счёт. — Это набросок, государь. — Я вижу. Что вы собирались сделать? — Кабинет. — Для кого? Для кого, Андре? Для любого, кто заплатит. Для человека, которого ещё нет. Для того будущего, которое вчера казалось тебе важнее субботней платы. — Пока ни для кого, государь. Король ещё раз посмотрел на рисунок. Я ждал, что он спросит об орнаменте. Но он указал на середину: — Здесь дверца? — Да. — А за ней? — Выдвижные ящички. — Сколько? Я назвал число. — И все одинаковые? — Нет, государь. — Хорошо. Одинаковые ящики удобны тому, кто их делает. Мне всегда нужен один, который оказывается слишком мал. Он отдал лист Кольберу и подошёл к стоявшему у стены кабинету. Вещь была великолепная: чёрное дерево, камень, золочёные обрамления. Я невольно шагнул следом. Король потянул маленький ящик. Тот вышел наполовину и остановился. Ещё одно движение — и весь кабинет едва заметно дрогнул. — Вот, — сказал он. Я узнал этот сухой скрип. Дверка моего первого большого шкафа скрипела почти так же. Гийом тогда стоял возле окна, а я делал вид, что не замечаю его. — Позвольте, государь. Король отошёл. Я поставил пальцы на край ящика, попробовал его ход. Очень хотелось сразу вытащить, показать, что мне достаточно одного прикосновения. Но я уже однажды тянул слишком сильно. — Мне понадобится свеча. В комнате было светло. Кто-то за моей спиной шевельнулся. — Свеча? — переспросил король. — Посмотреть внутрь. Принесли подсвечник. Я опустился на колено, посветил в щель, осторожно приподнял ящик и вернул его на место. — Внутренняя планка отошла, — сказал я. — Если тянуть, можно выломать край. — Исправите? — Да. Придётся вынуть соседние ящики. — Сейчас? У меня не было ни инструмента, ни клея. Только рисунок на чужом счёте. — Сейчас я могу освободить его. Починить — в мастерской, государь. Я услышал собственный голос и испугался. Не слишком ли уверенно? Не прозвучало ли это отказом? Король посмотрел на Кольбера. — Наконец-то человек, у которого эти слова означают разное. Я всё ещё стоял на колене. — Поднимитесь, господин Буль. Мне нужен новый кабинет. Этот отправляйте чинить. А свой рисунок закончите. *** Вот так, Анна. Я столько лет воображал этот миг. Думал, сердце ударит, словно молот в пустой комнате. Думал, скажу что-нибудь, что запомнят. А я только поднялся, придерживаясь за собственное колено, и спросил: — Какого размера, государь? Потому что размер надо было узнать. И куда поставят. И какой будет свет. Я спасался этими вопросами: они были знакомы, на них можно было опереться. Король отвечал. Иногда нетерпеливо, иногда с интересом. Показал рукой высоту. Сказал, что не любит, когда ради одного письма приходится раскрывать половину мебели. Я слушал и уже переставлял ящички в уме. — Когда будет готово? — спросил он наконец. Я едва не назвал срок. Уже набрал воздуха — и увидел Гийома, заворачивающего рубанок. — Мне надо посоветоваться с мастером, который будет собирать основу. Король приподнял брови. — Разве мастер не вы? — Я. Но он лучше меня знает некоторые вещи. Кольбер перестал рассматривать мой лист. Мне вдруг показалось, что я всё испортил. Привели человека к королю, а человек признаётся, что ему надо пойти спросить другого. Но его величество лишь сказал: — Тогда посоветуйтесь. И пусть он тоже помнит, для кого работает. *** Я вышел из комнаты с таким чувством, будто меня только что отпустили после болезни. В коридоре стояли люди. Кто-то рассмеялся, кто-то поклонился Кольберу. Жизнь продолжалась, хотя несколько минут назад со мной случилось нечто, после чего она не могла оставаться прежней. Я хотел домой. Хотел увидеть Анну прежде, чем придёт покупатель. Влететь, положить перед ней рисунок и сказать: вот, видишь! К счастью, я не успел. — Сюда, — сказал Кольбер. Мы вошли в небольшую комнату. Человек за столом поднялся. Кольбер отдал ему короткое распоряжение, затем повернулся ко мне: — Сколько вам нужно для начала? Я назвал сумму — стоимость дерева, металла, часть работы. В уме всё ещё стояли те, завтрашние деньги, но назвать только их было невозможно. Человек за столом записал. Кольбер посмотрел на меня: — Хватит? — На начало — да. — Я спрашиваю именно об этом. Он велел оформить выдачу в счёт заказа. Я не сразу понял, что речь идёт о деньгах, которые можно получить сейчас. Не об обещании. Не о бумаге, с которой потом надо неделями стоять у дверей. Сейчас. — Монсеньор… Он остановил меня движением руки. — Мне не нужны ваши благодарности. Мне нужен кабинет, который будет готов в условленный срок. Казначей открыл ящик. Этот звук я помню лучше голоса короля. *** Монеты считали дважды. Сначала человек за столом. Потом велели пересчитать мне. Я сбился. Он начал снова, не скрывая раздражения. Наверное, решил, что перед ним простак, которого оглушило серебро. Пусть так. Я видел перед собой лицо Гийома, рыжую голову Этьена, Анну возле открытого шкафа. Когда мне подвинули расписку, рука дрогнула. Я поставил подпись и оставил рядом крошечную кляксу. Казначей посыпал чернила песком. — Всё, — сказал он. Всё. Можно было брать. Я спрятал деньги под камзол и вышел, прижимая локоть к боку. На лестнице мне показалось, что узел развязался. Я остановился, проверил. Через несколько ступеней проверил опять. На улице шёл дождь. Я не помню, шёл ли дождь, когда меня привезли. Не помню, были ли облака. Помню только, как холодные капли попали мне за ворот, а я засмеялся. Прохожий оглянулся. Мне хотелось остановить его и объяснить. *** Домой я добрался запыхавшись. Ещё на лестнице услышал мужской голос. Покупатель пришёл. Я распахнул дверь. Анна стояла возле стола. Торговец держал лист так, чтобы свет падал вдоль бумаги; папка лежала перед ним раскрытой. — Простите, — сказал я. Они оба повернулись. Анна посмотрела сначала на моё лицо, потом на руку, прижатую к боку. Торговец опустил рисунок. — Мы уже договорились с вашей супругой. Я хотел сказать, что всё изменилось. Что деньги есть. Что папку больше не надо продавать. Анна ждала. Я вынул кошелёк и положил на стол. Он упал с тяжёлым, прекрасным звуком. — Заказ короля, — сказал я. Никто не ответил. — Он поручил мне кабинет. Это на начало работы. Торговец медленно положил рисунок обратно. — Поздравляю. Он начал собирать перчатки. Мне стало стыдно раньше, чем Анна успела произнести хоть слово. Человек пришёл по нашему приглашению. Она договорилась с ним, дала слово. А я ворвался, как будто всё в этом доме можно переделать в ту минуту, когда мне наконец повезло. — Подождите, — сказал я. Он остановился. Я посмотрел на Анну: — Вы договорились? — Да. — Тогда… простите. Продолжайте. Мне пришлось отойти к окну. За спиной шуршала бумага. Я знал каждый звук: лист на лист, кожа обложки, тесёмка по дереву. Можно было обернуться. Попросить хотя бы один рисунок. Я стоял, глядя на мокрые крыши, пока Анна не проводила покупателя. *** Она вернулась и остановилась возле стола. Между нами лежали два кошелька. — Ты и правда видел короля? Я кивнул. — Что он сказал? Я начал рассказывать. Сначала торопливо, перескакивая, потом медленнее. Про ящик, про свечу, про то, как пришлось встать на колено. Она слушала и наконец улыбнулась. Вот теперь. Теперь я мог дышать. — А ты что сказал? — Спросил, какого размера. Она засмеялась. Я подошёл к ней. На этот раз мне не пришлось угадывать, позволит ли она себя обнять. Она сама прижалась ко мне, и я почувствовал, как сильно дрожат её плечи. — Анна… — Погоди. Я молчал. Она плакала совсем недолго. Потом отстранилась, вытерла лицо и села считать деньги. Королевские отложила отдельно. Из вырученных за папку составила несколько стопок. — Это Гийому. Это Матье. Этьену ты сколько обещал? Я ответил. Она добавила монеты, пересчитала остаток. — А эти? — За жильё, — сказала она. Я посмотрел на неё. — Ты мне не говорила. — Ты всё время говорил, что найдёшь деньги. *** Мастеров я позвал ещё вечером. Не стал ждать субботы. Гийом пришёл последним. Взял заработанное, задержался возле стола. Увидел набросок. — Новый заказ? — Королевский. Он посмотрел на меня, потом опять на бумагу. Я ждал. Он наклонился ближе. — Эти дверцы надо обсудить. И я впервые за весь день рассмеялся без страха. *** Монета выскользнула у меня из пальцев и упала в золу. Жан-Филипп нагнулся, но я удержал его за рукав. — Не надо. После. Мне хотелось ещё немного послушать, как Анна считает деньги. Она всегда считала вполголоса. Иногда сбивалась, сердито сдвигала всё ладонью и начинала заново. Я мешал ей: подходил сзади, целовал в шею, она пожимала плечом и просила оставить её хоть на минуту. Почему я тогда не оставлял? Почему теперь так тихо? Сын стоял рядом. Я всё ещё держал его за рукав. — Ты плачешь, отец? Я хотел ответить, что дым попал в глаза. Дыма вокруг было достаточно, он бы поверил. Но я только кивнул.

В осколке отражалось небо. Я долго смотрел на него, прежде чем понял, что это зеркало. Оно лежало в золе серебряной стороной вниз, и над обгоревшими балками, над мокрой стеной, над всем, что осталось от моей мастерской, в нём по-прежнему было чисто и светло. Я попросил подать его. Жан-Филипп поднял осколок за край. — Осторожно, отец. Сын держал передо мной маленький треугольник неба. Потом его рука дрогнула, и в зеркале появилось моё лицо. Я отвернулся. — Убери. — Что? — Зеркало. Он положил его на камень отражением вниз. Когда-то другой человек сделал почти то же самое. Только у него была возможность приказать, чтобы больше никто не увидел того, что увидел он. *** — Внутри, Буль. Снаружи меня уже удивляли. Король говорил, рассматривая законченный рисунок. На этот раз бумага была чистая, большая, без счетов на обороте. Я потратил на неё три дня. — Я хотел бы открывать дверцы не только затем, чтобы что-нибудь достать, — продолжал он. — Вы понимаете? Я поклонился. Конечно, государь. Разумеется, понимаю. Дома Анна спросила: — Ну? Я положил рисунок на стол. — Ему понравилось. — А ты почему такой? — Теперь надо придумать, что у него будет внутри. — У короля? Я посмотрел на неё. Она улыбнулась. Я не улыбнулся. *** Несколько дней я переставлял на бумаге колонны, ниши, маленькие арки. Всё получалось похоже на то, что я уже видел. Можно было выбрать дерево подороже, прибавить золота, поселить между завитками ещё десяток птиц. Но стоило закрыть глаза, и я слышал: «Снаружи меня уже удивляли». Гийом осторожно спросил, когда можно начинать. — Начинайте корпус. — Какой глубины? Я назвал размер. — А внутри? — Я думаю. Он посмотрел на чертёж. — Тогда и я пока подумаю. Вечером я ушёл из дома. Сказал Анне, что пройдусь до поставщика. Поставщик давно закрыл лавку; я знал это ещё на лестнице. Мне хотелось побыть там, где никто не спросит о кабинете. В харчевне было тесно. Я сел у стены, заказал вина и вдруг увидел, как за соседним столом человек отрезал себе палец. Я вскочил. Он поднял на меня глаза, сунул палец обратно и пошевелил им. За столом захохотали. — Сядьте, — сказал он по-французски, старательно выговаривая слова. — Вы мне весь заработок распугаете. На нём был потёртый зелёный камзол. Один рукав застёгивался на красивую пуговицу, другой был прихвачен ниткой. Он собрал со стола несколько монет и пересыпал их в ладонь. Потом одна монета оказалась у меня за ухом. — Не надо, — сказал я. — Обычно людям нравится. — Я пришёл спокойно посидеть. Он вернул монету в свой карман. — Это дороже. *** Его звали Матиас. Он приехал из немецких земель с бродячей труппой. По крайней мере, так он сказал. За тот вечер он успел сообщить мне, что был солдатом, помощником лекаря и однажды почти женился на дочери пастора. Последнее, судя по его лицу, было самым опасным. Я спросил, как он спрятал палец. — Вы тоже станете спрашивать, как я живу? — Я мастер. — Какой? — Делаю мебель. Он оглядел меня внимательнее. — Значит, вы умеете прятать ящики. — Умею. — А я прячу то, что у человека перед глазами. Я уже хотел расплатиться, когда он спросил: — Что вы всё чертите? Оказалось, я водил пальцем по мокрому столу. Две створки, между ними прямоугольник. — Мне нужно поместить большое в маленькое. Матиас перестал улыбаться. — Насколько большое? — Чтобы человек открыл дверцы и забыл, где задняя стенка. Он отодвинул кружку. — Тогда не ставьте её там, где он станет искать. *** На следующий день он пришёл ко мне с деревянным ящиком. Анна впустила его и потом долго стояла в дверях, наблюдая, как мы задвигаем ставни. — Андре, мне лучше уйти? — Погоди. Матиас поставил ящик на стол. Внутри были зеркальные стёкла, узенькая полоска пола и две жалкие колонны из раскрашенного дерева. — Смотрите отсюда. Я наклонился. За колоннами стояли другие. Потом ещё. И ещё. Я знал длину ящика — только что держал его за оба конца. Но теперь между моими руками уходила вдаль галерея. Я сунул внутрь палец. Галерея наполнилась пальцами. Матиас рассмеялся. Анна подошла к столу. — Дай мне. Она посмотрела, потом отстранилась. — Там кто-то есть. — Вы, сударыня. — Нет. Дальше. Улыбка сошла с лица Матиаса. Он повернул одно из стёкол, и глубина распалась. Я увидел тесный ящик, пыль, каплю застывшего клея. — Не заставляйте человека смотреть слишком долго, — сказал он. — Почему? — Потому что сначала он видит то, что вы ему показали. Потом начинает искать своё. *** Я заплатил ему за уроки. Не сразу научился смотреть правильно. Матиас сердился, когда я слишком увлекался отделкой. — У вас всё хочет быть главным. Эта колонна. Этот лист. Эта птица. Глазам негде пройти. — Это кабинет короля. — У короля тоже два глаза. Мы меняли наклон стёкол, прятали их края в орнаменте. Несколько настоящих арок продолжались отражёнными; полоски чёрного дерева превращались в длинный пол. Свет входил сбоку, из скрытого места, и уходил от огня к огню, всё слабее, всё дальше. Я отказался от половины украшений. Оставшиеся пришлось сделать лучше. Теперь любой неверный изгиб повторялся в глубине столько раз, что становился невыносимым. Малейший перекос колонны уводил весь коридор в сторону. Я прежде не знал работы, в которой ошибка могла так настойчиво показывать себя. Гийом собрал внутреннюю раму. Пока я примерял зеркала, он держал её обеими руками. — Ну как? — Не двигайтесь. — Я и не двигаюсь. — Дышите. Он посмотрел на меня. — Этого я пока не умею не делать. *** Первой я показал кабинет Анне. Погасил лишние свечи, подвёл её к закрытым дверцам. Она уже видела работу снаружи и потому сразу протянула руку к ручке. — Подожди. — Ты сам меня позвал. Я поправил свет. Вытер пальцы. Не знаю зачем. Потом открыл. Анна наклонилась. Я смотрел на её лицо. Вот ради чего, думал я. Вот ради этого движения бровей, этих чуть разомкнувшихся губ. Она долго молчала. — Красиво? — спросил я наконец. Она не ответила. — Анна? Её рука легла мне на запястье. — Закрой. Я затворил дверцы. Она стояла, держась за меня, и моргала, будто вышла из тёмной комнаты на солнце. — Что ты увидела? — Не знаю. — Там ничего нет. Только отражения. — Я знаю, Андре. Она сказала это с такой досадой, что я замолчал. Потом села. Я принёс воды. — Мне показалось, там открылась дверь, — сказала она. — В самом конце. Я ждала, что кто-нибудь выйдет. — Кто? Она покачала головой. Я не стал спрашивать снова. На следующий день убрал одну пару стёкол и уменьшил свет. Но, проверив работу, поставил всё обратно. Слабее было безопаснее. Сильнее — прекраснее. Я выбрал. *** При дворе кабинет сперва рассматривали закрытым. Кто-то провёл пальцем вдоль накладки. Кто-то нагнулся к ножке. Я слышал слова, ради которых работал, и почти не слушал их: за дверцами ждал коридор. Король стоял рядом. — Ну что же, господа? Один из придворных сказал, что теперь другим мастерам остаётся только переменить занятие. Его величество посмотрел на меня. Я открыл дверцы. Первые мгновения ничего не происходило. Потом человек, стоявший ближе всех, отступил и задел соседа. Кто-то тихо рассмеялся — коротко, от неожиданности. Король подошёл. Я видел его отражение: одно, другое, всё меньше, всё глубже. Золото на одежде дробилось между колоннами. За настоящим лицом возникали десятки других лиц, похожих на него и уже не совсем его. — Поднесите свечу, — сказал он. Я сделал шаг вперёд. Свет прошёл по зеркалам. Коридор ожил. Мне самому показалось, что в глубине кто-то повернулся. Король поднял руку. Все маленькие короли подняли руки вместе с ним. Но самые дальние, почти стёртые, будто запоздали. Я знал, что это обман слабого света и уставшего взгляда. Знал — и всё-таки видел. Его величество наклонился ближе. — Кто там? Никто не ответил. — Там, за аркой. Я почувствовал, как у меня холодеет спина. — Отражение, государь. Он резко обернулся. Люди за нами замерли. Король снова посмотрел внутрь. Теперь я видел только его затылок и белую руку на краю кабинета. Пальцы сжались так, что костяшки выступили над кожей. — Уберите свет. Я отставил свечу. — Закройте. Я закрыл дверцы. Кто-то за моей спиной шумно втянул воздух. Только тогда я понял, что до этого мы все старались дышать тише. *** Король велел остальным выйти. Кольбер остался. Я тоже. Я ожидал вопросов о зеркалах. Приготовился показать внутреннюю раму, объяснить, что никаких движущихся фигур там нет. Но его величество спросил: — Кто ещё это видел? — Моя жена. Мастера, государь. — Они видели то же самое? Я не знал, что он видел. И понял, что не должен спрашивать. — Каждый замечает что-нибудь своё, — ответил я. Король посмотрел на закрытые дверцы. Он уже владел собой. Только рука, которую он убрал за спину, некоторое время сжималась и разжималась. — Работа закончена? — Да, государь. — Заплатите ему, — сказал он Кольберу. — Полностью. И прибавьте за выдумку. Кольбер назвал сумму, словно хотел удостовериться. Король кивнул. Мне показалось, что я ослышался. Таких денег я не ожидал. — Благодарю, государь… Он перебил: — А кабинет разрубите. *** Я посмотрел на Кольбера. Тот не отвёл глаз, но ничем не помог. — Ваше величество, можно вынуть зеркала. — Я сказал: разрубите. Я впервые понял, что приказ можно услышать совершенно ясно — и всё равно не суметь ему поверить. Король подошёл к окну. Разговор закончился. А кабинет стоял рядом со мной. Всё было цело: латунные листья, тонкие обрамления, дверцы, которые Гийом заставил двигаться почти без усилия. Я машинально поправил на них ручку. Она и без того лежала правильно. — Здесь? — спросил я. Кольбер ответил: — Его перенесут. *** Сначала мне выдали бумагу. Я должен был проверить своё имя, сумму, подписать другую. Чиновник подвинул чернильницу. Я смотрел на строки и никак не мог прочесть. — Вам объяснить? Я покачал головой. Приказ о выплате сложили и отдали мне. Он был лёгкий. Несколько месяцев работы, мои надежды, страх перед первым заказом — всё это теперь помещалось во внутреннем кармане. Потом меня позвали во двор. Кабинет стоял на подстилке, чтобы при переноске не повредили ножки. Эта забота едва не заставила меня закричать. Человек с топором посмотрел на сопровождавшего меня чиновника. — Этот? — Этот. Я шагнул вперёд. — Дайте открыть. Мне позволили. Я распахнул дверцы в последний раз. Дневной свет падал сверху, и коридор был не так хорош. В зеркалах стояло белёсое небо. Никто не ждал за арками. Мне хотелось сказать им: видите? Это только стекло. Но человек с топором уже ждал, когда я отойду. Первый удар пришёлся сбоку. Звук был деревянный, обыкновенный. Так раскалывают полено. Я почему-то думал, что должно быть иначе. После второго удара внутри посыпалось стекло. В глубине вспыхнули и погасли маленькие огни — отражения неба, разбитые на части. Я отвернулся не сразу. До сих пор не знаю, зачем досмотрел. *** Дома Анна сняла с меня камзол. — Ты заболел? Я достал бумагу. Она прочла. Потом ещё раз. — Андре… Я сел. Она положила приказ на стол и опустилась передо мной на колени, чтобы увидеть моё лицо. — Что случилось? — Он заплатил. — Я вижу. — Больше, чем мы просили. — Где кабинет? Я долго не отвечал. Анна взяла мои руки. Разогнула пальцы. На ладони лежала маленькая латунная ветка; я подобрал её во дворе и всю дорогу сжимал, не замечая, что край прорезал кожу. — Где кабинет, Андре? — Нет его. Она подняла голову. — Я не понимаю. — Я тоже. *** Матиаса я нашёл через несколько дней. Труппа собиралась уезжать. Он сидел на своём ящике и пришивал к рукаву новую пуговицу. Выслушал меня, продел нитку в иглу. — Я предупреждал вас. Я схватил его за плечо. Он перестал шить. — Что он увидел? Матиас посмотрел на мою руку, и я убрал её. — Откуда мне знать? — Ты сделал этот ящик. — А вы сделали кабинет. Я сел рядом. Он ещё некоторое время возился с пуговицей. Потом спросил: — Когда ваша жена посмотрела, она испугалась? Я кивнул. — Вы её обняли? — Дал воды. — Можно и воды. Он откусил нитку. — А королю кто-нибудь дал? *** На камне у моей ноги лежало зеркало, повёрнутое вниз. Я попросил сына перевернуть его. Он удивился: — Ты же не хотел. — Теперь хочу. В осколке снова появилось небо. Я подвинулся, и за ним проступили мои глаза, обожжённая щека, седые волосы. Никого дальше не было. Только я. Жан-Филипп присел рядом. В маленьком стекле нашлось место и для него. Я смотрел на два наших лица и старался не двигаться.

Из золы на меня смотрела женщина. Половина лица была чёрной. На другой, под глазом, ещё держалась позолота. Рот уцелел целиком — маленький, чуть приоткрытый, с той улыбкой, над которой я когда-то промучился три ночи. Я узнал её прежде, чем сын успел нагнуться. — Подай. Жан-Филипп поднял накладку и стряхнул прилипшую грязь. — Откуда это? Я взял женское лицо в ладонь. Оно было тяжёлое и совершенно холодное. Смешно. После такого огня — холодное. — У нас хранилось, — сказал я. — Я знаю. Ты не позволял его переплавить. Я провёл пальцем возле губ. — Потому что оно чужое. Сын посмотрел на меня. Я не стал объяснять. Мне показалось, что, если начну говорить, опять услышу удары топора. После того кабинета они долго не оставляли меня в покое. Стоило кому-нибудь расколоть во дворе полено, и я поднимал голову. Анна заметила первой. — Может, велеть им делать это в другом месте? — Что? — Рубить дрова. Я рассердился. Сказал, что она обращается со мной как с больным. Наутро дрова рубили за домом. *** Верде принёс накладку после полудня. Я сидел над рисунками и услышал, как в мастерской стало тише. Так бывает, когда входит человек, которого здесь знают, но не любят. Он положил свёрток на верстак. — Принимайте. Я развернул ткань. Женская голова предназначалась для середины нового стола. По сторонам от неё должны были расходиться листья, поддерживающие обрамление. На рисунке лицо получилось живым: женщина словно заметила кого-то знакомого и ещё не решила, улыбнуться ли. В бронзе она оскалилась. Я поднёс накладку к окну. — Что это? Верде поставил рядом мой рисунок. — Ваша работа. Моя отливка. Я поворачивал голову, надеясь, что виноват свет. Свет был ни при чём. — Здесь рот другой. — Здесь рот объёмный. — Я вижу. — Значит, вы уже заметили разницу между бумагой и металлом. Я положил накладку. В мастерской не работал никто. Даже Гийом, стоявший у дальней стены, перестал двигать рубанком. — Исправьте. — Что именно? — Вы сами знаете. — Тогда незачем было спрашивать. Он говорил негромко, почти учтиво. Оттого мне всё сильнее хотелось выгнать его. — Франсуа, — сказал я, — если вам не нравится заказ, не беритесь. — Заказ мне нравится. Мне не нравится, когда человек приносит рисунок и считает, что остальное сделается само. — Я этого не говорил. — Вы никогда этого не говорите. Вы просто платите так, будто оно само и сделалось. Я почувствовал, что краснею. Он заметил. Конечно, заметил. — У вас есть имя, господин Буль. При дворе знают, кто сделал стол. Моё имя там никому не понадобится. — Вы получите условленную плату. — Я хочу получить её за хорошую работу. Я посмотрел на бронзовую голову. — Тогда сделайте хорошую. Верде взял свой пустой свёрток. — Сделайте вы. Он ушёл, не забрав накладку. *** Мне следовало позвать его обратно. Теперь это легко сказать. Сейчас я мог бы объяснить себе, в чём он был прав, в чём несправедлив, где намеренно пытался задеть. Я прожил достаточно долго, чтобы научиться рассуждать за обоих. Тогда я сказал Гийому: — Принесите воск. Он не двинулся. — Для чего? — Буду переделывать лицо. — Сегодня? — А когда? Гийом положил рубанок на бок. — Вы с утра ничего не ели. — Это тоже мешает делать накладки? Он посмотрел на меня и пошёл за воском. *** К вечеру женщина стала ещё уродливее. Я смягчил угол рта — она поглупела. Поднял щёку — начала щуриться. Убрал лишнее под нижней губой — лицо сделалось старым. На рисунке всё держалось на нескольких штрихах. Здесь каждый штрих требовал решения: насколько глубоко, под каким углом, куда упадёт тень. Я знал это. Но знать оказалось недостаточно. Анна принесла ужин в мастерскую. Поставила миску подальше от воска и некоторое время смотрела, как я работаю. — Кто это? — Никто. Она наклонилась. — Заметно. Я поднял голову. — Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя обидеть. — Все сегодня не хотят. Анна села на край скамьи. — Что случилось? Я рассказал. Почти всё. Слова Верде передал точно, свои немного смягчил. Она выслушала, взяла ложку, попробовала похлёбку. — Уже холодная. — Я поем. — Когда докажешь ему? — Когда закончу. Она поставила ложку. — А ему ты за что платишь? — Анна, только не начинай. — Я спрашиваю. За руки? Или он тоже должен что-нибудь понимать? — Он испортил моё лицо. Она взглянула на восковую голову, потом на бронзовую. — А ты сейчас чьё портишь? Я отвернулся. Похлёбку она оставила. *** На вторую ночь мне приснилось, что король велит разрубить стол. Работник поднимает топор, но бьёт не по дереву, а по женскому лицу. Бронза прогибается, словно тесто. Я хочу остановить его и вижу, что топор в моей руке. Проснулся за верстаком. Свеча догорела. На рассвете лицо казалось почти удачным; я отнёс его к другому окну, и оно опять оскалилось. Я поставил работу на стол и закрыл глаза. — Ну что тебе нужно? — спросил я. Никто не ответил. За стеной Анна говорила со служанкой. Та что-то уронила, испугалась. Я услышал, как жена сказала: «Цело? Ну и слава богу». Потом засмеялась. Я открыл дверь. — Повернись. Обе посмотрели на меня. — Не ты, — сказал я девушке. — Анна, погоди. Она стояла возле стола, ещё улыбаясь, но уже с тревогой. — Ты всю ночь не спал? — Помолчи немного. Улыбка исчезла. Я смотрел на неё и вдруг понял, что именно делал все эти часы. Двигал губы. Пытался заставить улыбаться рот, оставив всё остальное лицо неподвижным. — Что? — спросила Анна. Я подошёл ближе. — Ты сейчас смеялась. — Больше не хочется. Я поцеловал её. Она удивлённо отстранилась, потом всё-таки улыбнулась — одним уголком рта, чуть подняв щёку. Вот. Я даже не поблагодарил её. Побежал в мастерскую. *** В тот день я убрал почти всё, что сделал за две ночи. Изменил поворот головы. Едва заметно поднял одну щёку, ослабил другую. Рот стал меньше. Тень у его края перестала походить на прорезь. К полудню женщина уже не скалилась. К вечеру я начал узнавать её. Это была не Анна. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я изобразил жену, я бы возразил. Но что-то от того утреннего движения осталось — и я больше не мог без него обойтись. Гийом долго смотрел на модель. — Ну? — спросил я. Он пожал плечами. — Эта хотя бы знает, над чем смеётся. Я послал за Верде. *** Он пришёл не сразу. Я успел десять раз пожалеть, что позвал, и ещё десять — придумать, что скажу. Когда он появился, все приготовленные слова показались жалкими. Я молча показал модель. Верде не взял её в руки. Обошёл стол, нагнулся, попросил придвинуть свечу. Я придвинул. Он поднял свет выше. Женщина улыбнулась. Я увидел, что он тоже это заметил. — Лучше, — сказал он. Мне хотелось рассмеяться ему в лицо. Лучше! После всего, что произошло, после трёх ночей, после его наглости — лучше! — Теперь можете отлить? — спросил я. — Теперь можно сделать хорошую накладку. Он наконец поднял модель. И тут я заметил, как осторожно он держит её. Не за тонкие листья. Не за выступающий локон. Поддержал снизу, двумя пальцами придержал основание, чтобы не оставить следа на лице. Я знал это движение. Так берут вещь, которую не хотят повредить. Верде повернулся к выходу. — Погодите, — сказал я. — Я пойду с вами. Он остановился. — Зачем? Я мог ответить: проверить. Это было бы правдой. Но не всей. — Хочу посмотреть, что вы с ней сделаете. Он некоторое время глядел на меня. — Только без советов, пока не спрошу. Я взял камзол. *** После отливки лицо опять показалось мне другим. Я едва удержался. Верде заметил, как я наклонился. — Теперь понимаете? Я не ответил. Он закрепил деталь и начал работать. Осторожно очищал, уточнял, возвращал углублениям нужную глубину. Я смотрел на инструмент в его руке. То, что казалось мне готовым, у него постепенно обретало ясность. Особенно возле глаза. Я хотел сказать, что там надо оставить мягче. Промолчал. Он сменил инструмент. Стало мягче. Верде работал долго. Один раз остановился, размял пальцы. На большом была старая трещина, затянутая тёмной коркой. Я почему-то вспомнил его слова о плате. — Вы нарочно испортили первую? — спросил я. Он не поднял головы. — Нет. — Но могли сделать лучше. Он положил инструмент. — Мог прийти к вам с моделью и сказать, что рисунок не годится для отливки. Мог объяснить. Вы бы стали слушать? Я хотел сказать, что стал бы. Он ждал. — Не знаю, — ответил я. Верде кивнул и вернулся к работе. *** Когда накладка была готова, я долго держал её на ладони. Она улыбалась не при всяком свете. Если смотреть прямо, лицо оставалось почти спокойным. Стоило чуть повернуть — и женщина словно вспоминала что-то, о чём не собиралась рассказывать. — Сколько я должен? — спросил я. Верде назвал прежнюю цену. — За эту работу, — уточнил я. Он посмотрел на меня. Я заставил себя договорить: — За всё, что вы сейчас сделали. На этот раз он назвал другую сумму. Я заплатил. *** На столе накладка оказалась именно там, где я её рисовал. И совершенно другой. Когда заказчик увидел работу, он прежде всего похвалил это лицо. — Вот здесь вы особенно хороши, Буль. Я почувствовал привычное удовольствие. Уже собрался поклониться. Верде стоял у двери: принёс последние крепления, задержался посмотреть, как принимают стол. Заказчик его даже не заметил. — Над этой деталью мы работали вдвоём, — сказал я. Тот повернул голову. — Вдвоём? — Господин Верде. Заказчик посмотрел на него с лёгким удивлением, поблагодарил и снова принялся разглядывать стол. Ничего особенного не произошло. Никто не произнёс речи. Верде поднял с пола свой свёрток, чуть наклонил мне голову и ушёл. Но, когда я вечером рассказал об этом Анне, она отложила шитьё. — Что? — спросил я. — Ничего. — Ты улыбаешься. — Теперь тебе и это надо объяснять? *** На пепелище кто-то позвал сына. Жан-Филипп поднялся, но я удержал его за руку. — Погоди. Посмотри. Я повернул бронзовое лицо к свету. Позолота почти исчезла, в углубления забилась сажа. И всё-таки возле рта появилась та самая тень. — Видишь? Сын наклонился. — Улыбается. Я кивнул. Сколько вещей я сделал после этого. Сколько лиц, листьев, масок. Их увозили, переставляли, продавали; люди, которым они принадлежали, старели и умирали. А это маленькое лицо я оставил у себя. Не первое, испорченное. То мы переплавили. Это Верде сделал позднее по нашей модели и однажды принёс без счёта. — Вам, — сказал он. — Чтобы помнили, как выглядит жена, когда вы не мешаете ей улыбаться. Я тогда рассмеялся. Теперь сидел, прижимая холодную бронзу к ладони, и старался вспомнить его голос. Жан-Филипп осторожно коснулся моего плеча. — Убрать в целое? — Да. Он протянул руку. Я не сразу отдал.

Латунный лист положили мне на колени вместе с мокрой тряпкой. Он был согнут почти пополам. Между завитками застряла зола, на краю чернело то, что ещё вчера было черепаховым панцирем. Я долго поворачивал обломок, пытаясь вспомнить, откуда он. Странное чувство: собственная работа, а узнать не можешь. Будто встретил на улице человека, который бросился тебя обнимать, и смотришь через его плечо в надежде, что кто-нибудь подскажет имя. — Не узнал? — спросил сын. Я покачал головой. Потом из-за облака вышло солнце. В металле появилась линия. Тонкая у края, глубже на изгибе, снова тонкая — и совсем исчезла возле сломанного листка. — Этьен, — сказал я. Жан-Филипп наклонился. — Что? — Его рука. Я провёл пальцем рядом с бороздкой. Этьен не любил, когда трогали гравировку. Смотрел на мои пальцы, потом молча протягивал тряпку. Я сердился: в конце концов, вещь принадлежала мне. Теперь я вытер руки. Совершенно бесполезно. Тряпка была такой же чёрной. И вдруг вспомнил Жан-Пьера. Не его испуганное лицо. Не то, как он стоял у двери в день разоблачения. Вспомнил, как впервые вошёл ко мне: в чужом камзоле, с подвёрнутыми рукавами. Пока мы разговаривали, он всё тянул вниз правый рукав, а тот снова сползал на пальцы. Я тогда велел Анне найти иглу. *** Кабинет привезли утром. Носильщики поставили его посреди мастерской, и хозяин сорвал покрывало прежде, чем я успел подойти. — Узнаёте? Я узнал своих птиц. Одну когда-то долго поворачивал на бумаге: никак не удавалось посадить её на ветку так, чтобы она не казалась насаженной на вертел. Теперь птица сидела правильно. Всё остальное было неправильно. Латунь возле петли приподнялась. Под ней темнела щель. На другой дверце узкая полоса отделки держалась только одним концом. — Где вы это купили? — А вы не знаете? Он был бледен от злости. Видно было, что готовился к разговору всю дорогу и теперь боялся сбиться. — Назовите торговца, — попросил я. — Сначала вы назовите свою цену. Мне интересно, сколько он прибавил за удовольствие быть обманутым именно вами. Гийом поднял голову. Я почувствовал, как во мне тоже начинает подниматься злость. — Эту вещь я не делал. — Конечно. Он произнёс это почти с удовлетворением. — Рисунок мой. Работа чужая. — А имя где? — Какое имя? — Ваше. На вещи. — Я не ставлю имени. Покупатель посмотрел на меня, затем обвёл взглядом мастерскую. — Значит, когда хвалят, это Буль. А когда дверцы разваливаются — ищите другого? Никто не засмеялся. Он достал письмо и положил на верстак. Под ним стояла моя подпись. *** Я прочёл бумагу дважды. Потом посмотрел на дверцу. Там, у самого края, ветка делала короткий изгиб. Его не было в первом рисунке. Я добавил его позже, когда решил изменить обрамление. Этот рабочий лист оставался в мастерской. Я помню, как медленно поднял голову. Работники стояли на своих местах. Только уже не работали. Жан-Пьер придерживал длинную доску. Нижний конец упирался в пол, верхний он прижимал к плечу. Я прошёл мимо него к столу с рисунками. — Кто брал чертёж этого кабинета? Один ответил, что переносил его Гийому. Другой — что видел под стопкой листов. Кто-то начал искать, хотя я ещё не просил. Жан-Пьер поставил доску к стене. Она соскользнула и ударилась о камень. Он вздрогнул сильнее остальных. Я заметил. И, конечно, сразу решил, что заметил достаточно. — А ты? — Что, мастер? — Я спросил: ты брал рисунок? — Я много рисунков беру. — Этот. Он посмотрел на кабинет. — Не помню. Из соседней комнаты вышла Анна. — Андре, можно тебя? — Потом. Она подошла ко мне и тихо сказала: — Посмотри на них. — Я смотрю. — Нет. Ты уже выбираешь, кого выгнать. *** Торговец явился к полудню. Он был любезен. Выразил сожаление, коснулся отходящей полосы, покачал головой. Заговорил о сырости в доме покупателя. Тот шагнул к нему так быстро, что я невольно встал между ними. — У меня в доме сухо! — Я не утверждаю… — Вы взяли деньги за Буля! — И господин Буль признаёт свой рисунок. Торговец повернулся ко мне. — Не так ли? Мне хотелось ударить его. Не за слова. За то, как уверенно он стоял среди моих вещей, зная, что я не могу доказать очевидного. Письмо он будто бы получил вместе с кабинетом. Человека, у которого купил, знал через другого человека. Назвал несколько имён. Ни одно ничего мне не сказало. Покупатель сел на скамью. Теперь он выглядел не сердитым, а усталым. — Я хотел сделать подарок жене, — сказал он вдруг. — Она давно просила красивую вещь. Не нужную. Просто красивую. Он посмотрел на отходящую отделку. — Вчера она спросила, не надо ли накрыть его обратно. Я отвернулся к окну. На латунной птице блеснула гравированная линия. И я наконец увидел то, на что должен был посмотреть сразу. *** — Позовите Этьена. Жан-Пьер двинулся первым. — Не ты, — сказал я. Он остановился. Теперь я знаю: это было жестоко. Я ещё ничего не знал наверняка. Но мне хотелось, чтобы он понял — я не забыл, как упала доска. Этьен пришёл с увеличительным стеклом в руке. Ему сказали, что надо посмотреть отделку; он решил, наверное, что речь о повреждении. Наклонился. Повернул голову, ловя свет. — Это не моё, — сказал он. Торговец устало развёл руками. — Вы даже не рассмотрели. Этьен посмотрел на него с удивлением. — Мне хватило. Я велел принести фасад ящика, который ждал установки на другой заказ. Там были такие же листья — не точное повторение, но близкий рисунок. Мы положили его рядом с дверцей. — Подойдите, — попросил я покупателя. Он неохотно поднялся. Я развернул фасад к окну. — Смотрите на эту прожилку. Он наклонился. Линия начиналась так тонко, что её можно было потерять, чуть повернув голову. Затем набирала силу, углублялась, шла по изгибу листа и снова истончалась, пока металл не становился гладким. Я подвёл рядом чужую дверцу. На ней тот же рисунок был прорезан ровной канавкой. — Здесь тоже линия, — сказал покупатель. — Да. Теперь посмотрите, как она заканчивается. Он подался ближе. Этьен держал обе детали и молчал. — Обрублена, — сказал покупатель. — А теперь эта. Человек повернул голову к настоящему фасаду. Смотрел долго. Потом провёл рукой над металлом, не касаясь его, словно хотел повторить движение. — Будто пером. Этьен кивнул. — Только металл не прощает клякс. *** Он принёс обрезок латуни и закрепил его на кожаной подушке. Я хотел поторопить его, но вовремя остановился. Этьен выбирал резец. Проверил остриё, поправил свет. Его спокойствие казалось мне почти обидным: здесь решалась судьба моего имени, а он всё устраивался. Потом я увидел его большой палец. Он дрожал. Совсем немного. Этьен положил руку на верстак, переждал и только тогда взял инструмент. Я отступил, чтобы не заслонять свет. Первая линия получилась ровной, одинаковой по всей длине. Вторую он начал едва заметным касанием. Чуть изменил положение кисти, повёл резец глубже, повернул заготовку; бороздка расширилась, мягко прошла изгиб и сошла в тончайший след. Никто не говорил. — Сколько вы этому учились? — спросил покупатель. Этьен посмотрел на пластину. — Этой линии? — Такой руке. Он пожал плечами. — Ещё учусь. Покупатель взял латунь. Поднёс ближе к глазам. Потом сам вернулся к кабинету. Теперь он знал, куда смотреть. Нашёл одну прожилку. Другую. Перья на крыле птицы. Край завитка. На настоящей работе длинный штрих менялся по пути, короткий угасал вовремя, соседние линии не теснили друг друга. На дверце всё было старательно повторено, но неподвижно. Казалось, человек боялся хоть на мгновение изменить нажим. — Это сделал другой, — произнёс покупатель. Торговец ответил слишком быстро: — В мастерской ведь не один работник. — Эту отделку гравирует Этьен, — сказал я. — И её он не делал. Покупатель положил образец перед торговцем. — Вы знали? Тот не ответил. *** Я мог бы остановиться. Меня оправдали. Можно было отойти, позволить им спорить о деньгах, велеть убрать чужую вещь из мастерской. Но приподнятый металлический листок цеплялся за ткань. Я придержал его, посмотрел на оборот панели — и увидел нашу отметку. Два косых штриха. Между ними короткая черта. Я сам велел так помечать части отложенного парного набора. — Гийом. Он подошёл. Ему не понадобилось объяснение. Панели были нашими. Негравированные, снятые с работы после изменения заказа. Они лежали отдельно и ждали другого применения. Кто-то вынес их. Я почувствовал, как чужой взгляд лёг мне на затылок. Покупатель. Он уже понял, что я нашёл нечто неприятное. Я положил дверцу. — Заготовки сделали здесь. Торговец открыл рот, но покупатель поднял ладонь. — Помолчите. Я повернулся к Жан-Пьеру. Он стоял у стены. На этот раз не отвёл глаз. И оттого мне стало хуже. *** — Ты? Он кивнул. Не попытался солгать ещё раз. Не сказал, что перепутал или получил разрешение. Просто кивнул. Я подошёл к нему. Жан-Пьер отступил на полшага, и я остановился. Он думал, что я ударю. В первый день Анна подшивала ему рукава, а он всё повторял, что может сам. Стеснялся стоять, пока женщина работает возле его рук. Потом я дал ему первое задание, и он так старался, что испортил заготовку. Я тогда сказал: «Ничего. Возьми другую». Теперь другой заготовки не было. — Сколько? — спросил я. Он назвал цену. Я переспросил. Он повторил громче. — За столько? Жан-Пьер побледнел. — Я не знал, сколько они стоят. — Зато знал, что они не твои. — Да. — Посмотри на меня. Он и так смотрел. Это я не мог удержать его взгляд. — Зачем? Его губы дрогнули. — Не здесь, мастер. Торговец пошевелился возле стола. Я резко обернулся: — А вы останетесь. *** Расчёт с покупателем занял ещё час. Составили запись о возврате денег, позвали свидетелей. Торговец больше не рассуждал о сырости и неточности выражений. Когда его спросили о письме, он стал уверять, что готов возместить всё без лишних разбирательств. Я слышал это будто из другой комнаты. Жан-Пьер сидел на скамье у стены. Анна принесла ему воды. Он взял кружку обеими руками, но не пил. *** Когда посторонние ушли, я закрыл дверь. — Говори. Жан-Пьер поставил кружку. — У сестры ребёнок умер. Я смотрел на него. — Когда? — В понедельник. Я помнил понедельник. Мы задержались до темноты. Жан-Пьер просил уйти раньше, а я сказал, что у всех есть дела. Он продолжал: — Муж у неё второй месяц ничего не приносит. Она пришла ко мне. Я думал, займут. Никто не дал. — Почему ты не попросил у меня? Он опустил голову. Я хотел повторить вопрос. Уже набрал воздуха — и вспомнил, как в тот понедельник он стоял возле моего стола. «Мастер, можно вас?» «Потом, Жан-Пьер». Он не ушёл сразу. А я раздражённо спросил, не видит ли он, что я занят. — Это не оправдание, — сказал я. — Я знаю. — Не знаешь. Если бы знал… Я замолчал. Что я собирался сказать? Если бы знал, не украл бы? Сам я никогда не делал того, что заранее считал дурным? Жан-Пьер потёр лицо ладонями. — Я увидел панели. Вы сказали убрать, я подумал — они всё равно… — Не продолжай. Он замер. — Про сестру я услышал. Про панели не надо говорить, будто они сами вышли из мастерской. Жан-Пьер кивнул. Слёзы появились у него внезапно. Он пытался вытереть их рукавом, сердился на себя, от этого плакал ещё сильнее. Я отвернулся. Мне было больно смотреть. И больно оттого, что я уже не понимал, верю ли ему. *** — Кто гравировал? — спросил я наконец. — Не знаю. — Ты видел кабинет? — Нет. Я продал только панели. — Письмо? Он покачал головой. Мы долго сидели молча. За дверью опять работали. Кто-то позвал Гийома, стукнула деревянная киянка. Мастерская возвращалась к обычному дню, будто ничего не произошло. Жан-Пьер поднялся. — Я заберу свои вещи. — Сядь. Он сел на самый край скамьи. Я смотрел на его руки. Под ногтем темнела кровь: накануне он задел палец инструментом и никому не сказал. — Завтра придёшь раньше. Вместе с Гийомом переберёте всё, что отложено. Составите список. Он поднял глаза. — А потом? Я не знал. Мне хотелось вернуть тот день, когда ему подшивали рукава. Посадить напротив и предупредить: когда тебе будет страшно, всё-таки подойди ко мне. Подойди второй раз, даже если я отмахнусь. Но это был уже другой день. — Потом будем работать, — сказал я. — И решать, как ты вернёшь деньги за панели. Жан-Пьер закрыл лицо ладонями. Я не подошёл. Не смог. *** Вечером Анна спросила: — Оставил? — Пока. Она поставила передо мной еду. Я взял ложку, положил обратно. — Ты знала о ребёнке? — Сегодня узнала. — Думаешь, я должен был простить? Она села напротив. — Я думаю, ты ещё не простил. Я посмотрел на неё. — И что? — Поешь. Завтра опять увидишь его. На столе лежал обрезок латуни с двумя линиями. Анна взяла его, повернула возле свечи. — Этьен? Я кивнул. Она провела пальцем рядом с тонким окончанием штриха, осторожно, как делал он сам. — Надо же. Его я узнала. И тут я впервые за весь день заплакал. Тихо, без всякого достоинства. Сидел перед остывающей едой и закрывал глаза, а слёзы всё равно текли. Анна ничего не спрашивала. Только придвинула свой стул. *** Жан-Филипп держал передо мной обгоревшую латунь. — Положить к остальному? Я вернулся в утро после пожара. Сын ждал. Я хотел спросить о Жан-Пьере. Кто видел его ночью? Вышел ли он со всеми? Не отправили ли куда-нибудь за помощью? Но сначала спросил другое: — Людей всех нашли? Жан-Филипп посмотрел в сторону разрушенной стены. — Ещё выясняем. Я протянул ему обломок. — Это отдельно. — Почему? Линия Этьена уходила в сломанный край. Начало сохранилось, конца уже не было. — Чтобы не потерялось, — сказал я. Сын завернул металл. А я продолжал смотреть на дверь, которой больше не существовало.

Я плакал, наклонив голову, и сын делал вид, что не замечает. Наверное, думал — о мастерской. О бюро, от которого осталось несколько обугленных досок. Я не поправлял его. Пусть хотя бы он думает, что мне жаль только погибших вещей. В золе возле моей ноги лежала маленькая петля. Такие я ставил на ларцы. Я поднял её — и вспомнил, как Анна застёгивала мне манжету перед тем посещением. — Ты к заказчику? — Да. Она придержала мою руку, чтобы продеть пуговицу. Я смотрел на её склонённую голову. Мог ещё сказать правду. Мог остаться. — Не жди к ужину, — сказал я. *** Мадам де Вальмон впервые пришла с мужем. Он хотел подарить ей ларец и с самого начала говорил о цене. Она — о замке. — Чтобы никто, кроме вас, не мог открыть? — спросил я. — Чтобы я сама могла. У меня есть вещи, которые приходится просить отпереть. Муж засмеялся. — Моя жена теряет ключи, Буль. Она тоже улыбнулась. Я тогда не заметил, как быстро. Мы выбрали размеры. Господин де Вальмон пожелал богатую отделку, но без излишеств; на вопрос, что он считает излишеством, предложил сначала сделать рисунок. Пока он объяснял, каких украшений не любит, его жена рассматривала лежавшие на столе листы. — Можно? Она указала на набросок, не предназначенный для неё. Я придвинул. — Почему здесь пусто? — Если заполнить, соседний завиток потеряется. Она посмотрела ещё раз. — Да. Ему некуда будет повернуться. Мне понравилось, как она сказала: повернуться. Будто завиток был живым. Когда они ушли, я ещё долго помнил её палец, остановившийся над бумагой. *** Потом она стала приезжать одна. Сначала с согласованными поправками. Затем посмотреть цвет дерева. Потом выяснилось, что для ларца приготовлено другое место и надо подумать, не изменить ли высоту. Ничего менять не требовалось. Мы оба это знали. Она снимала перчатки медленно, стягивая каждый палец, и клала рядом с рисунком. Я научился угадывать её настроение по тому, как они лежали: аккуратно сложенные — она торопилась; брошенные одна на другую — останется. Однажды она застала меня за работой. — Не вставайте. Я всё-таки встал. — Вы всегда так делаете? — Как? — Оставляете то, что любите, ради человека, который вам помешал? Я ответил что-то любезное. Она покачала головой. — Я не об этом. Продолжайте. Мне хочется посмотреть. И села. Первые минуты я не мог работать. Чувствовал её взгляд на руках, сердился на себя за неловкость. Потом увлёкся и забыл о ней. Когда поднял голову, она всё ещё смотрела. Не на вещь. На меня. *** Анна заметила раньше, чем я решился назвать происходящее. — Ты опять переделываешь крышку? — Ей не понравился рисунок. — Рисунок ей понравился. Я отложил карандаш. — Откуда ты знаешь? Анна стояла у двери. В руках держала чистое бельё, которое собиралась убрать в сундук. — Она сегодня почти на него не смотрела. Мне следовало промолчать. Я спросил: — Ты теперь наблюдаешь за моими заказчиками? Она медленно опустила бельё на стул. Я увидел, что попал туда, куда целился, и почувствовал отвратительное облегчение: теперь можно было сердиться на неё. — Андре, — сказала она, — я разговариваю с тобой. — А я пытаюсь закончить работу. Анна забрала бельё. В тот вечер мы ужинали молча. Я ждал, когда она спросит что-нибудь ещё, чтобы ответить резко и уйти. Она не спросила. *** Мадам де Вальмон прислала записку: просила привезти образцы, потому что не могла выбрать отделку при свете мастерской. Я знал, что её муж уехал. Она сама сказала об этом накануне, будто между прочим. Анна застегнула мне манжету. Я позволил. Вот это вспоминается хуже всего. Не поцелуй в чужом доме. Не закрытая дверь. Её пальцы у моего запястья, маленькая складка между бровями: пуговица никак не попадала в петлю. — Рукав опять распустился, — сказала она. — Принесёшь вечером, я поправлю. Я ответил, что вернусь поздно. *** В доме де Вальмонов было тихо. Образцы я разложил у окна. Она подошла, коснулась одного, потом другого. Спросила, какой предпочёл бы я. Я назвал. — Тогда зачем остальные? — Чтобы вы могли выбрать. — Я выбрала. Она стояла близко. Я мог отступить к столу, начать говорить о цене, о сроке, о петлях — о чём угодно. Вместо этого взял её за руку. Она не удивилась. Меня это должно было остановить. Не остановило. Позже я много раз пытался вспомнить, кто первым закрыл дверь. Зачем? Чтобы отдать ей хотя бы это маленькое действие? Чтобы самому остаться человеком, которого только впустили? Дверь мог закрыть кто угодно. Остался я. *** Домой я вернулся, когда Анна уже легла. На столе стояла накрытая миска. Я поднял крышку и сразу поставил обратно. Есть не мог. В спальне было темно. Я разделся как можно тише, лёг на самый край. — Образцы забыл? — спросила Анна. Я перестал дышать. — Оставил. Ей надо подумать. Она ничего не ответила. Я лежал и ждал, когда её дыхание станет ровным. Хотел повернуться, прижаться к ней, положить руку на плечо. Мне казалось, что тогда всё ещё можно вернуть на место. Но это было бы ещё одной просьбой к ней — помочь мне не чувствовать того, что я сделал. Я не прикоснулся. *** Через неделю я снова поехал к мадам де Вальмон. По дороге убеждал себя, что должен закончить это. Когда она открыла мне дверь в свою комнату, забыл приготовленные слова. Она была нежна. Я не хочу теперь отнимать у неё и это, объявлять каждое движение расчётом. Возможно, ей тоже было одиноко. Возможно, я ей нравился. Я не знаю. Я знаю только, как жадно принимал всё, что позволяло чувствовать себя желанным. Она сказала: — С вами я не боюсь говорить глупости. Я поцеловал её волосы. Анна тоже когда-то говорила со мной обо всём. Я сам приучил её выбирать минуту. *** О деньгах она заговорила, когда я собирался уходить. Попросила не застёгивать камзол, задержаться ещё немного. Села на край постели, поджав одну ногу. — Вы можете мне помочь? — Что случилось? Она некоторое время смотрела на свои руки. — В счёте за ларец надо написать больше. Я не понял. Или сделал вид, что не понял. — Насколько? Она назвала сумму. Потом быстро объяснила: муж не заметит. Он знает, что работа дорогая. Разницу я верну ей, и никто не пострадает. — Для чего вам деньги? Она подняла голову. — Даже вы спрашиваете? Мне стало стыдно за вопрос. На мгновение — за вопрос, не за то, о чём она просила. — Я не хотела… — Вы можете распоряжаться хотя бы тем, что у вас в кармане? — перебила она. — Купить что-нибудь, не объясняя зачем? Послать человеку деньги? Уехать на несколько дней? Я молчал. — Он подарит мне ларец, Андре. Великолепный. Все будут завидовать. А положить в него без разрешения мне будет нечего. Она говорила негромко. И я ей верил. Но передо мной уже лежал будущий счёт. Я видел строчку, которую придётся написать, сумму, которой не за что взяться. — Я могу одолжить. Она отвернулась. — Вы тоже хотите, чтобы я была вам должна? Я не нашёл ответа. У двери она удержала меня за рукав. — Я думала, вам можно сказать. И я пообещал подумать. *** Обещание оказалось удобнее согласия. Несколько дней я говорил себе, что ещё ничего не решил. Потом принёс ей почти законченный ларец, и она обняла меня прежде, чем посмотрела на него. — Вы придумали? — Можно указать дополнительную отделку внутри. Я услышал собственный голос. Деловой, спокойный. Она прижалась щекой к моей груди. Я стоял и гладил её волосы. Так мы договорились. *** Счёт я писал дома. Настоящая цена занимала несколько строк. Дерево, маркетри, металлические детали, работа. Последнюю строку добавил отдельно. Она получилась темнее остальных: я только что обмакнул перо. Анна принесла свечу. — Этой ещё хватит, — сказал я. — Ты сидишь в темноте. Она поставила новую, наклонилась над столом, убирая старый подсвечник. Я прикрыл бумагу ладонью. Совсем небольшое движение. Анна выпрямилась. — Прости, — сказала она. Я до сих пор слышу это «прости». *** Де Вальмоны приехали вместе. Я не ожидал мужа. Рассчитывал передать ларец слуге или отправить с работником. Но господин де Вальмон пожелал сам осмотреть покупку. Он был в хорошем настроении. Поднял крышку, попробовал замок. — Надеюсь, теперь ключ не потеряется. Жена улыбнулась. Я смотрел на ларец. Он удался. Я сделал его с той нежностью к работе, в которой теперь было невозможно разобраться. Где думал о дереве, где — о её руках? Какой изгиб искал ради вещи, какой — ради следующего посещения? Господин де Вальмон вынул деньги. Я подал счёт. Его жена стояла рядом со мной. На мгновение её пальцы коснулись моей руки под краем верстака. Потом муж спросил: — Что это за дополнительная работа? Он указал на последнюю строку. Я открыл рот. Ответ был приготовлен: сложная внутренняя отделка, дополнительные материалы. Он бы поверил. Скорее всего, даже не стал бы смотреть. Женщина возле меня перестала дышать. А я увидел Анну, которая говорила «прости», потому что подошла к моему столу. — Этого не было, — сказал я. Де Вальмон поднял глаза. — Как не было? Я взял перо. — Эту сумму платить не надо. И перечеркнул строку. Чернила легли неровно. Перо зацепилось за бумагу, оставило брызгу. — Вы ошиблись? — спросил он. — Да. Жена убрала руку. Я не посмотрел на неё. *** Пока муж осматривал один из столов, она подошла ко мне. — Зачем вы так? Я держал ткань, в которую собирались завернуть ларец. — Я не смог. — Обещать смогли. Это было справедливо. Я кивнул. Она посмотрела на перечёркнутый счёт. — Теперь вы, наверное, довольны собой. — Нет. — А мне что делать? Я хотел предложить деньги снова. Из своих. Но понял, что сейчас и это прозвучит как плата за всё, что было между нами. Она ждала. У меня не нашлось ничего, что могло бы ей помочь и одновременно вернуть мне достоинство. Она увидела это раньше меня. — Заверните, пожалуйста. Нас ждут. *** После их отъезда я остался возле верстака. На дереве лежала забытая нитка от её перчатки. Тёмная, тонкая. Я намотал её на палец, порвал и долго держал оба конца. Анна вошла с пустым подносом. — Уехали? — Да. — Расплатились? Я кивнул. Она поставила поднос. — Тогда что случилось? Я мог сказать, что устал. После такого дня это даже не было бы ложью. — Анна. Она остановилась. Я никогда не замечал прежде, как человек готовится услышать плохое. Почти ничего не меняется: только плечи становятся неподвижными, и рука, уже занятая привычным делом, вдруг замирает. — Что? — спросила она. Я положил обрывки нитки на верстак. — Я был у неё. Не по работе. Она смотрела на меня. Я заставил себя договорить: — Мы были близки. За окном проехала телега. В соседней комнате кто-то засмеялся. Я ждал, когда Анна ударит меня, заплачет, отвернётся. Она спросила: — В тот вечер? Я понял, какой. — Да. Её пальцы легли на край подноса. — Когда я застёгивала тебе рукав? Я кивнул. Она опустила глаза. Я начал говорить. Что не собирался. Что всё зашло дальше, чем думал. Услышал эти слова и почувствовал отвращение к себе, но всё равно продолжал, словно ещё надеялся найти среди них одно, способное уменьшить сделанное. — Не надо, — сказала Анна. Я замолчал. Она спросила: — Ты любишь её? — Нет. Я ответил слишком быстро. Анна заметила. — Тогда зачем? Я не знал, как сказать. Что хотел нравиться. Что рядом с другой женщиной легко казаться человеком, которым не умеешь быть дома. Что она видела мою работу, мои руки, а Анна видела ещё и счета, усталость, раздражение, грязное бельё. Всё это было правдой. И всё звучало как жалоба на Анну. — Мне было хорошо, — сказал я наконец. — Я хотел ещё. Она закрыла глаза. Мне хотелось отнять эти слова обратно. Но впервые за весь разговор я сказал то, за чем ничего не пряталось. *** Я шагнул к ней. Она отступила. Не резко. Всего на полшага. Этого хватило. — Я должен был рассказать тебе раньше. — До того? — спросила она. Я стоял перед ней и не мог ответить. Анна подняла поднос. Поставила обратно. Забыла, зачем взяла. Потом посмотрела на меня: — Сейчас не ходи за мной. Я остался в мастерской. Впервые за много лет работа не дала мне никакого убежища. Я брал инструмент и клал обратно, открывал ящик, не помня, что ищу. Всё было на своих местах. Ларец забрали. Деньги лежали в столе. Ни одной вещи я в тот день не потерял. *** — Отец. Жан-Филипп присел передо мной. Я всё ещё держал петлю. Она впилась в ладонь, но боли я не чувствовал. — Дай. Я разжал пальцы. Сын забрал железку и провёл мокрой тканью по моей щеке. Посмотрел на тряпку, вытер ещё раз. — Здесь чисто, — сказал он. Я кивнул. Он не убрал руку сразу. Большим пальцем осторожно снял каплю возле моего глаза, как, наверное, я когда-то делал ему. Хотя не помню. Так много помню ненужного — а этого не помню. За его плечом лежали мои погибшие вещи. Можно было показать на них, сказать: вот почему. Жан-Филипп всё равно не спрашивал. Он думал, что знает.

Мерку нашли возле стены. Почерневшую, без одного звена. Медный шарнир ещё держался, и Жан-Филипп попробовал разогнуть её, но дерево хрустнуло. — Оставь, — сказал я. Он положил обломок рядом со мной. На уцелевшей части виднелась поперечная черта. Я когда-то прорезал её ножом, чтобы не искать каждый раз нужное деление. Под чертой стояла маленькая зарубка: сделал вторую, потому что первая получилась слишком мелкой. Сын отошёл, а я всё смотрел на эти два следа. Вспомнил комнату с высокими окнами. Два шкафа посреди неё. Людей, которые ждали, что я скажу. И собственный голос: — Этого не может быть. *** После моего признания Анна стала стучать, прежде чем войти в мастерскую. Раньше я часто просил её не мешать. Теперь всякий раз, услышав этот осторожный стук, поднимал голову раньше, чем она открывала дверь. — Можно? — Конечно. Она приносила то, за чем пришла: счёт, чистую рубашку, записку. Иногда оставалась на минуту. Я старался придумать, о чём заговорить, но пока выбирал слова, она уже уходила. Однажды спросил: — Ты долго будешь так? Анна остановилась. — Как? И я не смог объяснить, чего требую. Чтобы она снова доверяла мне? Чтобы перестала помнить? Чтобы я поскорее перестал чувствовать себя виноватым? — Ничего, — сказал я. — Забудь. Она посмотрела на меня. Лучше бы я выбрал другое слово. *** Заказ на два шкафа я принял с облегчением. Большая работа, хорошие материалы, человек, готовый платить. Шкафы должны были встать в ниши по сторонам камина. Я сам съездил измерить их, простоял там почти час, пока хозяин рассказывал, какие вещи собирается хранить. Он любил говорить «моя коллекция». Произносил это чуть медленнее остальных слов. Мне было всё равно. Я уже видел шкафы. Узкие, высокие, они сперва не давались. Карниз казался тяжёлым, дверцы — вытянутыми. Я менял орнамент, облегчал углы, убирал листья. Ничего не помогало. Над рисунком работал дома. Помню, Анна поставила возле меня свечу. Я хотел попросить её посмотреть, но она пошла дальше, к сундуку. — Ты уходишь? — Уберу бельё. Я снова наклонился над листом. Два шкафа стояли передо мной, некрасивые, упрямые. Я расширил один. Всего немного. И сразу всё сошлось. На полях поставил новую цифру, перечеркнул прежнюю, придвинул второй рисунок. Теперь линия карниза опиралась на корпус легко, дверцы получили нужную ширину, птицам в орнаменте стало свободнее. Как просто. Я даже рассмеялся. Анна подняла голову. — Получилось? — Да. Она подошла посмотреть. Вот это я запомнил. Что подошла. А перечёркнутую цифру забыл. *** Жан-Пьер готовил рабочие чертежи. После истории с панелями он стал спрашивать чаще, чем требовалось. Приносил мне даже то, что раньше решал сам. Я отвечал нетерпеливо, потом жалел, звал обратно, объяснял. Нам обоим было трудно. — Здесь новый размер? — спросил он в тот вечер. Я кивнул, не отрываясь от другого листа. — На обоих? — Разумеется. Он ещё постоял. — Андре, — сказала Анна, — он ждёт. Я поднял голову. Жан-Пьер держал перед собой рисунок. — Делай по исправленному, — сказал я. — Старый размер зачёркнут. Позже я вспоминал этот разговор слово в слово. В день доставки не вспомнил ничего. *** Шкаф остановился возле ниши, будто отказался идти дальше. Носильщики посмотрели друг на друга. Один поправил подкладку под ножкой. — Надо чуть повернуть. — Не надо, — сказал Гийом. Он уже всё понял. Я ещё нет. Подошёл, оттеснил носильщика, провёл ладонью вдоль края. Между шкафом и стеной не было места для пальца, хотя другой его край даже не вошёл в проём. — Отодвиньте. Шкаф поставили обратно. Я измерил нишу. Потом корпус. Потом снова нишу. Шесть дюймов. Я попробовал другую мерку. Гийом молчал. Хозяин комнаты до этого наблюдал с улыбкой. Теперь подошёл ближе. — Что случилось? — Здесь изменили проём. Он посмотрел на меня. — Когда? — После того как я снимал размеры. — В этой комнате ничего не делали. Я оглянулся на стены, словно они могли выдать его ложь. Обрамления стояли прежние. Краска у краёв была старой, местами потёртой. Второй шкаф оказался шире своей ниши ровно настолько же. — Этого не может быть, — сказал я. Хозяин перевёл взгляд на людей, ожидавших посреди комнаты. — Но оно есть, господин Буль. *** Жан-Пьер стоял возле дверей. Я подозвал его. — Какую ширину ты поставил? Он назвал. — Почему? — Так было на вашем рисунке. — Я измерял сам. — Я знаю. — Тогда откуда взялись шесть дюймов? Он покраснел, но ответил: — Надо посмотреть лист. Я услышал в его голосе упрямство. Не страх. После того, что произошло с панелями, он должен был бы бояться. Мне почему-то казалось, что это облегчило бы разговор. — Ты хочешь сказать, я сам прибавил? — Я хочу сказать, что сделал по рисунку. Хозяин подошёл к окну. — Разберитесь у себя. Здесь мне нужны шкафы, которые помещаются. Я предложил оставить вещи до утра. Он разрешил, но попросил больше не двигать их без необходимости. Пока носильщики накрывали шкафы, Жан-Пьер подошёл ко мне. — Я спрашивал вас про размер. — Когда? — У вас дома. — Не помню. Он посмотрел на меня, словно я сказал что-то страшное. — А я помню. *** В мастерской искали до темноты. Разбирали папки, выдвигали ящики, снимали листы со стены. Первоначального рисунка не было. Рабочий чертёж Жан-Пьера лежал передо мной; цифры на нём были выведены ясно, без поправок. Гийом предложил подождать до утра. — Чего ждать? — спросил я. — Он сам видит, что шкафы не входят. — Шкафы вижу. Ошибки пока не вижу. Жан-Пьер перестал искать. — Можно мне идти? — Работа ещё не закончена. — Я не об этом. Он стоял у своего верстака. На нём уже лежал свёрток. Я узнал этот вид. Сколько раз люди собирали при мне инструмент, а я всякий раз сперва думал о сорванной работе. — Положи, — сказал Гийом. Жан-Пьер не послушался. — Панели я продал. Я признался. За них отвечаю. Но этих дюймов я не прибавлял. — Никто сейчас не говорит о панелях. — Вы говорите. — Я не произнёс ни слова. — А смотрите так же. Он взял свёрток. Я мог остановить его. Сказать: погоди, найдём бумагу. Сказать то, что минуту назад говорил Гийом. Вместо этого спросил: — И куда ты пойдёшь без рекомендации? Жан-Пьер медленно положил инструмент обратно. Он не ответил. До сих пор не могу вспоминать это молчание спокойно. *** Анна принесла рисунок после ужина. Я сидел один. Еда осталась почти нетронутой; мне казалось, что я заболеваю. Она положила лист передо мной. Я увидел шкафы, старую ширину, новую. Собственные цифры я узнал сразу. — Где был? — Под твоими домашними рисунками. Я провёл пальцем по зачёркнутой строке. Шесть дюймов. На столько я расширил каждый шкаф, чтобы исправить пропорции. Думал о рисунке, смотрел на бумагу, а комнату с нишами совершенно забыл. Анна стояла рядом. — Ты кому-нибудь показала? — спросил я. Её лицо изменилось. Не сильно. Она только чуть отодвинулась от стола. Я понял, как прозвучал вопрос. — Пока тебе, — сказала она. — Я не собираюсь прятать. Она молчала. Мне хотелось повторить, заставить её поверить немедленно. Но лист лежал передо мной, и я ещё ничего не сделал, кроме этого вопроса. — Я сам поправил, — сказал я. — Вижу. — Он переписал правильно. Анна села напротив. Я вспомнил вечер. Свечу. Её голос: «Он ждёт». Жан-Пьера с листом в руках. Всё было здесь, в памяти. Просто я не пожелал поискать раньше. — Я сказал ему, что он останется без рекомендации. Анна закрыла глаза. Я ожидал упрёка. Она спросила: — Он уже ушёл? *** Я нашёл его утром возле мастерской. Жан-Пьер пришёл раньше остальных. Стоял под навесом, держа свёрток под мышкой. Увидев меня, выпрямился. Я показал рисунок. Он посмотрел на поправку. — Я говорил. — Да. — Я спрашивал вас. — Помню. Он поднял глаза. Теперь уже я ждал, что он скажет ещё что-нибудь. — Поедешь со мной, — произнёс я. — Зачем? — К заказчику. Лицо у него снова стало настороженным. Я заставил себя объяснить: — Чтобы услышал, что я ему скажу. *** Хозяин принял нас в той самой комнате. Шкафы стояли под покрывалами. В утреннем свете они казались ещё больше. Я разложил рисунок. — Ошибка моя. Я изменил ширину после обмера. Жан-Пьер выполнил моё распоряжение. Хозяин посмотрел на лист, потом на юношу. — Хорошо. Забирайте. — Позвольте предложить… — Вы предложили. Я заплатил задаток. Теперь у меня посреди комнаты два шкафа, которыми я не могу пользоваться. Я начал объяснять, что переделка уничтожит пропорции. Он усмехнулся. — Простите, что моя стена мешает вашему искусству. Жан-Пьер стоял рядом. Мне было трудно продолжать при нём, но именно поэтому он и должен был здесь находиться. Я попросил разрешить осмотреть ниши с каменщиком. — Вы собираетесь перестраивать мой дом? — Хочу узнать, можно ли расширить проёмы, не затрагивая того, что нельзя трогать. — За чей счёт? — За мой. Вся работа и восстановление отделки. Он некоторое время смотрел на меня. — И если нельзя? — Заберу шкафы. Верну задаток. У меня не было свободных денег ни на одно, ни на другое. Но это уже не касалось человека, стоявшего передо мной. *** Каменщик пришёл после полудня. Он простукивал стены, осматривал боковые участки, заглянул в соседнее помещение. Потом долго говорил с хозяином без меня. Я стоял у окна. Жан-Пьер рядом. — Вы можете идти в мастерскую, — сказал он. — Я подожду. — Нет. Мне казалось, что, стоит уйти, всё опять сделают так, что я смогу обвинить кого-нибудь другого. Расширить ниши оказалось возможно. Приходилось снимать обрамления, разбирать часть кладки, заново готовить поверхности и восстанавливать отделку. Каменщик назвал цену. Я попросил повторить. Он повторил. Хозяин посмотрел на меня. — Вы всё ещё согласны? — Да. *** Пыль стояла такая, что к вечеру скрипело на зубах. Я приходил каждый день. Проверял новые размеры, согласовывал обрамления, следил, чтобы не повредили шкафы. Рабочие сперва удивлялись, потом привыкли и просили подать то инструмент, то доску. Однажды я принёс домой камзол, белый на плечах. Анна взяла его у меня, вытряхнула во дворе. Ничего не спросила. На следующий день Жан-Пьер застал меня за тем, как я закрывал тканью одну из дверец. — Я сделаю. — Держи край. Мы вместе натянули покрывало. Он спросил: — Почему вы взяли меня с собой тогда? — Ты должен был услышать. — Я и так знал, что не виноват. — Заказчик не знал. Жан-Пьер разгладил ткань. — А вы? Я не сразу ответил. Во дворе ударили по камню. Сухой звук прошёл через всю комнату. — Я хотел, чтобы ошибся ты, — сказал я. Он перестал двигаться. Мне было стыдно. Но договорить оказалось легче, чем оставить сказанное наполовину. — Так мне было проще. Жан-Пьер опустился на колено, поправляя край у ножки. — Я заметил. *** Шкафы вошли легко. Носильщики придерживали их с двух сторон, Гийом следил за зазором. Я стоял поодаль и на этот раз не вмешивался. Когда поставили второй, комната вдруг обрела тот вид, который я представлял в первый день. Хозяин долго смотрел. Открыл дверцу, выдвинул ящик. Отошёл к камину, затем к противоположной стене. — Красиво, — сказал он наконец. Я поблагодарил. Он распорядился выдать оставшуюся плату, но прежде ещё раз осмотрел обрамления ниш. Проверил там, где соприкасались старая и новая отделка. Я ждал. За похвалу он мне ничего не был должен. Возле двери он спросил Жан-Пьера: — Это вы переносили рисунки в работу? — Да, сударь. — В следующий раз проверяйте и своего мастера. Я хотел что-то сказать. Потом промолчал. *** Домой вернулся поздно. Анна сидела у свечи. Услышав дверь, отложила шитьё. — Поставили? — Да. — Принял? Я кивнул и сел. Она посмотрела на мои рукава. — Сколько потерял? Я назвал сумму. Анна медленно втянула воздух. — Расплатимся, — сказал я. Она не ответила привычным «конечно». Некоторое время сидела молча. Потом спросила: — А Жан-Пьер? — Работает. — Ты сказал при всех? — Да. Я потянулся снять камзол, и рукав зацепился за ссадину на запястье. Анна заметила. — Покажи. — Пустяки. Она принесла воду, поставила миску на стол. Я слишком быстро протянул руку. Так быстро, что мы оба поняли, чего я жду. Она подняла на меня глаза. Я хотел сказать, что всё исправил. Что больше не буду. Что мне плохо без неё, даже когда она сидит рядом. Но шкафы стояли в чужом доме. Деньги были уплачены. Это действительно удалось исправить. Анна намочила ткань. — Дай сначала вымыть, — сказала она. Я положил руку в её ладонь. *** В обгоревшем шарнире осталось немного воды. Жан-Филипп поднял мерку, и капля упала на камень между моими башмаками. Я смотрел, как она темнеет в пыли. — Выбросить? — спросил сын. — Нет. Он положил обломок к найденным инструментам. А я всё ещё чувствовал, как Анна держит моё запястье. Она тогда долго отмывала известь вокруг ссадины. Осторожно, чтобы не задеть кожу. Потом обернула чистой полоской полотна и придержала конец, пока я завязывал узел. Одной рукой у меня не получалось. Она помогла.

— Жан-Пьера нашли? Сын не сразу ответил. Он стоял ко мне спиной, разговаривал с человеком, которого я не знал. Тот держал шапку обеими руками и всё мял край. — Я спрашиваю, нашли? Жан-Филипп обернулся. — Его видели у дальней комнаты. Потом потеряли в дыму. У дальней комнаты. Я опустил глаза на ручку, принесённую из развалин. Вчера она лежала в ящике бюро, а утром оказалась возле выхода. Я примерял её, вертел, менял наклон. Потом отложил: слишком тяжела, нарушает линию. Надо же, сколько внимания можно отдать маленькой ручке. И как мало — человеку, который стоит за твоей спиной и ждёт, когда ты его выслушаешь. *** Посетителя привёл сын. — Он давно просит посмотреть работы, отец. Хороший покупатель. — Значит, покажи ему то, что продаётся. — Он хочет познакомиться с тобой. Я перестал возражать. С годами всё чаще ловил себя на том, что уступаю не потому, что согласен, а потому, что устал объяснять. Господин был маленький, хорошо одетый. Звали его Дорвалем. Он говорил тише других покупателей и почти ничего не трогал, но глаза его не оставались на месте. Пока мы обсуждали одну вещь, он уже рассматривал другую. — Мне рассказывали о вашем бюро. — В Париже рассказывают о многом. Он улыбнулся. Я не улыбнулся. Мы прошли в дальнюю комнату. Бюро стояло под чёрной тканью. Дорвалю я показывал совсем другую работу — небольшой стол, который сыновья собирались продать. Господин задал вопрос о рисунке, и я вышел за папкой. Когда вернулся, он уже стоял возле бюро. Край ткани был приподнят. Я опустил его прежде, чем Дорваль успел выпрямиться. — Я мог бы купить, — сказал он. — Вы не видели вещи. — Я видел достаточно. Тогда я ещё испытывал удовольствие. Мне нравилось, что человек не может отвести глаз от кусочка моей работы. Он назвал цену. Я покачал головой. Назвал другую. Мне стало неприятно. — Оно не готово. — Я подожду. — Я его не продаю. Дорваль некоторое время смотрел на чёрную ткань. Потом перевёл разговор на замки. *** Он спрашивал толково. Где лучше скрыть ящик, как уберечь механизм от сырости, можно ли устроить отделение, которое не найдёт даже опытный мастер. Я отвечал всё короче. — Его покойное величество любил такие вещи? — спросил он. Я положил папку на стол. — Какие? — Секреты. Особенно когда они стоят больше самой мебели. Я посмотрел на него. Он выдержал взгляд. Только пальцы, лежавшие на набалдашнике трости, чуть передвинулись. — Вы много лет работали для короля, — продолжал он. — Наверное, не всё вошло в описи. В соседней комнате засмеялись. Обычный смех работников, возвращавшихся после обеда. Я слышал его словно издалека. — Если вы хотите купить стол, поговорите с моим сыном. — Я вас обидел? — Нет. Но мне надо работать. Я проводил его сам. У двери он обернулся. — Простите старому любителю любопытство. Дороже всего порой то, чего не видно. Я дождался, пока он уйдёт со двора. Потом вернулся в дальнюю комнату и проверил замок. *** Жан-Пьер вошёл, когда я ещё стоял у двери. За годы он вытянулся, раздался в плечах. Камзол больше не висел на нём, как в первый день. Я всё равно иногда видел перед собой юношу, которого Анна усадила подшивать рукава. — Этот господин со мной говорил, — сказал он. Я обернулся слишком быстро. — О чём? Жан-Пьер заметил мой страх. — О бюро. Спрашивал, есть ли чертежи внутреннего устройства. — Когда? — Пока ждал вашего сына. — Что ты ответил? — Что такие вещи не показывают. — И всё? Он помолчал. — Предложил деньги. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Ты взял? Жан-Пьер отступил от меня. Всего на полшага. Мне хватило, чтобы увидеть всю несправедливость вопроса, но поздно: он уже прозвучал. — Нет, — ответил он. — Поэтому и пришёл сказать. Я опустил руку с ключом. — Прости. Он смотрел на меня, словно решал, услышал ли правильно. Я повторил: — Прости, Жан-Пьер. За столько лет это слово не сделалось легче. *** Вечером я достал маленькую шкатулку. Она стояла дома, среди семейных вещей. Сыновья давно перестали обращать на неё внимание. Иногда кто-нибудь открывал, улыбался содержимому, закрывал снова. Я поставил её на колени. Птица на крышке повернула голову через плечо. Я когда-то мучился с её хвостом, сердился, что он мешает рисунку. — Анна, — сказал я тихо, — ты бы сейчас велела мне прекратить. В комнате было пусто. Я подержал шкатулку, не открывая, и убрал обратно. Проверил, закрыта ли дверь комнаты. Потом рассердился на себя и вернулся проверить ещё раз. *** На следующий день не закрывалась последняя дверца. Точнее, закрывалась. Любой другой человек счёл бы работу законченной. Но в самом конце хода возникало сопротивление — едва ощутимое, словно вещь на мгновение раздумывала, впустить ли тебя дальше. Я не мог этого оставить. Жан-Филипп посмотрел, попробовал сам. — Отец, здесь всё хорошо. — Тогда зачем ты надавил? Он вздохнул. — Никто не заметит. Я повернулся к нему, и он сразу поднял ладонь. — Знаю. Ты заметишь. Он принёс мне еды, передвинул свечу и попросил хотя бы не работать одному. Остался Жан-Пьер. Мы сняли дверцу. Проверили петли, посадку, сопряжение. Я уже собирался подрезать край, когда он придержал мою руку. — Погодите. Он поднёс свечу ниже. Тень легла иначе. В глубине обнаружился маленький выступ — то, что я не видел сверху. — Вот, — сказал он. Я взял инструмент. Пальцы дрожали. Я попытался перехватить рукоять, но стало только хуже. Жан-Пьер отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает петлю. — Сделай ты, — сказал я. Он поднял голову. Я подвинул инструмент. — Здесь. Совсем немного. Он сделал именно столько, сколько требовалось. *** Дверца закрылась без звука. Я открыл её снова. Закрыл. Отступил. Надо было радоваться. Я ждал этого почти десять лет. Но сначала пришло недоумение: неужели больше ничего не надо? Жан-Пьер убирал инструмент. Я остановил его. — Подожди. Посмотри. Он встал рядом. Мы молчали. В золочёной накладке шевелился огонь свечи. Тёмные листья уходили под светлые, сходились возле небольшой фигуры и снова расходились. Теперь ничто не просило, чтобы его исправили. Я повернул голову. Анна всегда становилась немного сбоку, чтобы мне не мешать. Мне показалось, что сейчас увижу её там, у стены. — Ну? — спросил я. Жан-Пьер подумал, что обращаюсь к нему. — Я такого никогда не видел, мастер. Я кивнул. Потом сел. Ноги вдруг устали. *** Жан-Пьер предложил позвать моего сына. — Завтра, — сказал я. Мне хотелось, чтобы все пришли утром. При хорошем свете, отдохнувшие. Чтобы никто не спешил домой, не думал об остывающей еде. Я велел Жан-Пьеру идти. Оставшись один, ещё некоторое время ходил вокруг бюро. Подобрал стружку. Положил отвергнутую ручку в ящик. Накрыл вещь тканью. Ключ от комнаты висел на гвозде возле верстака. Я снял его, запер дверь, попробовал ручку. Во дворе было темно. Где-то в глубине мастерской тихо звякнул металл. Я остановился. — Кто там? Ответа не было. Подождал. Послушал. Днём нагревалась печь; остывая, она иногда потрескивала, и я решил, что услышал её. Я очень хотел домой. Очень хотел лечь и впервые за много месяцев не думать, что осталось недоделанным. На лестнице вспомнил о Дорвале. Нащупал ключ в кармане. Он был на месте. *** — Отец. Жан-Филипп стоял передо мной на пепелище. Я поднял голову. — Его нашли? Сын кивнул. — Живой. Лекарь смотрит. Я потянулся к нему, и он помог мне подняться. — Не надо идти. Его принесут сюда. — Что он сказал? Жан-Филипп помедлил. — Просил передать, что дверцу они всё-таки сломали. Я посмотрел туда, где стояла дальняя комната. Ту самую, которая наконец закрывалась без звука.

Жан-Пьера принесли на двери. Под голову положили свёрнутый камзол. Он держал одну руку на груди, а другая лежала вдоль тела, перевязанная от кисти до локтя. Я сел рядом. — Не вставайте, — сказал он. Я и не собирался. Не мог бы. Он смотрел на меня виновато, и я вдруг испугался этого взгляда сильнее, чем всех слов, которые мне предстояло услышать. — Почему ты вернулся? — За инструментом. Оставил свой резец. Я ждал. — Свет был в дальней комнате. Я подумал, вы опять работаете. Он закашлялся. Жан-Филипп поднёс ему воду. — Потом услышал, как ломают. *** Теперь я вспоминаю ночь не по порядку. Сначала дверь, уже открытая. Потом жар возле лица. Чёрная ткань, которой больше нет: она горит у ножки бюро, медленно сворачивается, как живое существо. Я бегу к вещи. Почему именно туда? Потому что десять лет ходил к ней, едва входил в мастерскую. Тело ещё знает дорогу, когда голова уже ничего не понимает. Я хватаюсь за край столешницы. Невозможно сдвинуть. Пробую снова. Внутри что-то звенит. Дверца выломана, ящик вытащен, мелкие детали рассыпаны. И только теперь, сквозь треск, я слышу человека. Жан-Пьер лежит возле стены. Я бросаюсь к нему. Он пытается подняться, но нога придавлена упавшей доской. Я тяну доску — пальцы обжигает так, что я отдёргиваю руки и тут же хватаюсь снова. — Уходите, — говорит он. Наконец доска сдвигается. Он помогает мне больше, чем я ему. Обнимает здоровой рукой, поднимается, мы идём, держась друг за друга. У двери я оборачиваюсь. Мне надо только запомнить. Хоть сейчас. Пока видно. Жан-Пьер тащит меня дальше. Потом появляются руки сына. Он кричит мне что-то в лицо. Я вижу, как двигается его рот, но не слышу ни слова. *** — Он ударил меня, — сказал Жан-Пьер. — Я поймал его возле бюро. Он бросил лампу и стал вырываться. — Кто? — Тот, что пришёл с вашим посетителем. Ждал во дворе. Я видел его днём. Я не помнил этого человека. Помнил Дорваля, его трость, его тихий голос. Слугу не заметил. Жан-Филипп присел рядом. — Его задержали у ворот. Он пытался уйти, когда все бежали с вёдрами. — У него ключ? — спросил я. Сын посмотрел на меня. — Один. Подошёл к нашему замку. Грубо сделанный. Я закрыл глаза. Когда он успел сделать копию? Сколько раз приходил во двор, пока я был занят? Я опять хотел заполнить то, чего не знал. Это ещё предстояло выяснить. Одного было достаточно: он вошёл раньше, чем я ушёл. Я запер его внутри. А услышал не печь. *** Человека отвели к караулу. Позднее сын рассказал, что при нём нашли лист с наброском бюро и указанием искать отдельный ключ, маленький ларец или запись. Об огне на листе ничего не было. Жан-Пьер утверждал, что лампу тот бросил намеренно, когда не смог вырваться. Сам задержанный говорил, что уронил её в борьбе. Я не видел. Не стану и теперь притворяться, будто знаю, как поднялось первое пламя. Дорваля собирались искать. Мне сообщили это с таким видом, словно нашли лекарство от моего горя. Я спросил, можно ли дать Жан-Пьеру ещё воды. *** Шкатулку принёс сын. Она была завёрнута в бельё. Наши жилые комнаты уцелели; Жан-Филипп вынес оттуда бумаги и несколько вещей, пока опасались, что огонь перейдёт дальше. — Ты всё время спрашивал о ключе, — сказал он. — Может быть, здесь? Я узнал птицу на крышке. Он уже собирался открыть, но я схватил его за запястье. Слишком крепко. Сын удивлённо посмотрел на меня. — Не здесь, — сказал я. *** Король вызвал меня вечером. Он был уже стар. Не тот молодой человек, которому я показывал рисунок на обороте счёта. Когда я вошёл, он сидел, вытянув ногу на подставке, и смотрел на огонь. Слуга ушёл. Дверь закрылась. Его величество некоторое время молчал, потом указал на маленький свёрток. — Разверните. В ткани лежал камень. Я взял его не сразу. Он казался холодным ещё до прикосновения. Очень крупный, с неровным старым гранением, почти бесцветный, но в глубине под огнём свечи возникало тёплое свечение. — Вы понимаете, что держите? — Бриллиант, государь. — Я не об этом. Я посмотрел на него. — Им можно купить верность, — сказал он. — На некоторое время. А можно узнать, сколько она стоит. Он попросил спрятать камень в одном из предметов, стоявших в Версале. Вещь я должен был выбрать сам и потом назвать только ему. — В драгоценности будут искать драгоценность, — продолжал король. — Мне нужен предмет, мимо которого проходят каждый день. — От кого вы хотите скрыть его? Я испугался вопроса, едва произнёс. Король долго смотрел на меня. — Если бы я знал от кого, Буль, мне было бы проще. *** Я сделал тайник. Не в своём лучшем кабинете. Не там, где всякая накладка приглашает разглядеть её внимательнее. Выбрал вещь спокойную, привычную для комнаты. Название её я здесь не произнесу. Ключ не открывал обычного замка. Он позволял освободить часть внутреннего крепления; дальше требовалось знать порядок движений. Без него легко было повредить отделку и всё равно не добраться до камня. Я показал королю, как это действует. Он повторил сам. Ошибся, начал снова, рассердился, но помощи не принял. Когда получилось, улыбнулся. — Вот теперь я понимаю, почему вы не любите, когда вашу работу трогают другие. Перед моим уходом спросил: — Если вы умрёте раньше меня? Я ответил, что оставлю запись. — Отдельно от вещи. Без моего имени. Сохраните у себя. Если понадобится, за ней придёт человек с моим распоряжением. Я поклонился. — И никому не рассказывайте. Я обещал. *** Дома я долго выбирал, куда спрятать ключ. Смешно: человек, всю жизнь устраивавший тайники, никак не мог найти места в собственном доме. Потом увидел шкатулку Анны. В ней лежали детские зубы, кусочек ленты, пуговица, которую она почему-то берегла. Я поднял внутренний лоток и стал рассматривать дно. — Что ты делаешь? Анна стояла в дверях. Я вздрогнул так, что она остановилась. — Андре? — Мне надо спрятать одну вещь. Она подошла. — Опять от меня? Вот как долго живёт причинённая боль. Ты уже успел поседеть, сыновья стали взрослыми, а одно движение руки возвращает вас в тот вечер, когда всё едва не разрушилось. Я поставил лоток обратно. — Нет. Мне доверили. Я не могу сказать кто. Анна смотрела на меня. Я ждал. Наконец она придвинула шкатулку ко мне. — Только не потеряй то, что там лежит. Я сделал двойное дно. В тонком пространстве поместились ключ и сложенная запись. Лоток лёг на прежнее место. Птица на крышке по-прежнему смотрела через плечо. Анна не спросила больше ни разу. Никто не пришёл за записью. Потом умер король. *** Я попросил сына отнести меня подальше от двора. Не в дом: там было тесно от спасённых вещей и чужих людей. Мы сели у стены, где ещё оставалась тень. Жан-Филипп положил шкатулку мне на колени. Я открыл её. Сверху лежала маленькая тряпица. В ней — зубы, которые Анна почему-то решила сохранить. Один совсем крохотный, с неровным краем. Сын улыбнулся. — Мой, кажется. Я выбил его раньше времени. Я не помнил. Он вспомнил сам: лестницу, падение, кровь на рубашке, как мать ругала его и одновременно прижимала к себе. Я слушал. Потом попросил его отойти на несколько минут. Он посмотрел на меня, но послушался. *** Дно открылось не сразу. Дерево за годы чуть изменилось, пальцы после ожога не слушались. Я уже испугался, что придётся ломать. Но тонкая пластина подалась. Ключ лежал на бумаге. Я вынул запись. Мои старые буквы. Название комнаты, описание предмета, порядок действий. Всё сохранилось. Я сидел с этой бумагой среди погибшей мастерской и понимал, что мог бы заплатить за новые стены, дерево, инструмент. Вернуть людям работу. Купить столько чёрного дерева, сколько никогда не покупал за один раз. И не надо было бы никому объяснять, откуда деньги. Король умер. Кто спросит? Я очень хотел назвать это заботой о сыновьях и мастерах. Но видел себя в новом помещении, видел новые доски и собственную руку, начинающую другую прекрасную вещь. Хотелось вернуть всё. Отменить утро, которое уже случилось. — Анна, — сказал я. Ответа не было. Я посмотрел на шкатулку. Впервые делал её, чтобы меня полюбили. Потом спрятал в ней секрет. Теперь собирался превратить её в оправдание. Бумага дрожала у меня в руке. Я не порвал её. Не бросил в огонь — огня с меня было довольно. Я сложил запись, положил ключ и вернул дно на место. Только после этого позвал сына. *** Он помог убрать зубы в лоток. Удивительно бережно, будто они ещё могли заболеть. — Здесь было что-то важное? — спросил он. — Есть. Он ждал. Я не знал, сколько мне осталось. Не имел права заставлять его обещать вслепую. И всё-таки сегодня я ещё не мог рассказать. — Когда будем дома, поговорим, — сказал я. — Я объясню, что здесь хранится. Решать будем спокойно. Сын кивнул. Для него это прозвучало как обещание, что дом у нас ещё будет. Он закрыл шкатулку. *** Жан-Пьер спал. Ему наконец дали средство от боли, и лицо стало моложе. Рядом сидел Гийом. На коленях у него лежало найденное железко от рубанка. Я попросил показать. Металл потемнел, режущий край пострадал. Гийом провёл большим пальцем по плоской стороне. — Попробуем привести в порядок. Я вернул ему железко. Возле стены стояли люди. Мои работники. Они не спрашивали, что будет дальше. Наверное, ещё слишком рано было спрашивать. Я позвал Жан-Филиппа. — Найди доску. Чистую с одной стороны. — Для чего? — Надо решить, где поставим первые верстаки. Он пошёл. Я сидел и ждал. Обгоревшее бюро оставалось там, под рухнувшим перекрытием. Я больше не просил отвести меня к нему. Когда сын принёс доску, на ней обнаружилась старая царапина. Я провёл по ней здоровым пальцем. Подвинул доску так, чтобы было удобнее Гийому. — Здесь окно, — сказал я. — Света хватит на двоих. Гийом придвинулся. *** Эпилог Запись Буля не попала в описи. Шкатулка переходила из рук в руки. Детские зубы однажды выбросили: новый владелец не знал, чьи они, и счёл находку неприятной. Ленту оставили — она показалась старинной. Двойное дно не открыли. Вещь с тайником тоже пережила своих владельцев. Её перевозили, чинили, описывали под разными названиями. Отдельные накладки снимали и возвращали на место. Ключа среди них не было. Нельзя сказать, что металл сделал её непроницаемой для исследования. Просто никто не знал, что надо искать именно здесь. У маленькой шкатулки и большого дворцового предмета не находили общей истории. В этой истории камень остаётся на своём месте. Мимо него проходят люди. Иногда кто-нибудь останавливается и говорит: — Какая прекрасная работа.